Они уже собрались уходить, и я неожиданно тонким голосом спросила;
– А почему же все-таки ВАК отказал в утверждении?
Колбасов снова обернулся ко мне и удивленно развел руками – он ведь столько времени потратил на меня!
– Они считают проблему вашей диссертации не актуальной…
– В моей диссертации нет никакой проблемы, – произнесла я срывающимся голосом. – А поэтика великого поэта не может быть актуальной или не актуальной!
Колбасов чуть откинулся назад, пристально взглянул на меня, медленно сообщил:
– Не нам расклеивать бирки на литераторов – кто великий или не великий! Время покажет…
И вдруг меня охватило чувство, которое должен испытывать летчик в момент, когда колеса самолета оторвались от земли, и он всем существом своим слышит – летит! Не знаю, что со мной произошло, но я внезапно почувствовала – я не боюсь этого клыкастого желто-промытого борова, поросшего золотистой чистой щетинкой.
Боясь только, чтобы он не перебил меня, я выкрикнула:
– Но вы же не стесняетесь расклеивать эти бирки Софронову или Грибачеву?
Сдавленно хрипнул из угла Бербасов:
– Да как вы смеете!…
Но Колбасов испепелил его коротким скользящим взглядом и зловеще проронил:
– О-о-очень интересно! Ну-ну?
– И еще я хотела бы узнать, кто это – таинственные ОНИ из ВАКа? Кто эти люди? Каков их научный авторитет? Или, может быть, это решает машина. – Я чувствовала неземную легкость огромной злости, невесомость от сброшенного балласта постоянного ужаса, вдохновенный запал на грани истерики.
Колбасов наклонил голову вперед, он уже шаркал нетерпеливо ногами, чтобы броситься в атаку и растоптать меня в прах. Но пока сдерживался, распаляя в себе ярость на мою еврейскую неблагодарность, жидовскую наглость, иудейскую приставучесть.
– ВАК не обязан сообщать нам имена закрытых рецензентов, – довел он до сведения.
– Почему же я, наш ученый совет, весь институт должны больше доверять мнению какого-то анонимного рецензента, чем оценке наших ведущих ученых и поэтов? – спросила я, и голос мой был жесток и скрипуч, как наждак.
– Потому что рецензент ВАКа объективен! – топнул свирепо ногой Колбасов.
Он уже не собирался со мной кумекать насчет диссертации. И я к тебе не пойду, зря сигналил ты мне липкими сардельками своей пятерни о возможных вариантах. Ты мне противен, кадавр из начальнического инкубатора.
И вся сопровождавшая его толпа не улыбалась больше, не радовалась, а гудела обиженно, сердито, возбужденно, в их недовольстве был слышен металлический лязг перегревшегося трансформатора. А Педус с пониманием качал головой – ему мое грязное нутро было давно подозрительно.