Это одобрили. Сообща решили украсить ополченцев Камчатки отличительным знаком — крестом для ношения на шапках. Крест быстро нарисовали на бумаге, пригласили кузнеца.
— Можешь ли быстро намастерить таких вот крестов?
— А сколько их вам?
— Штук с полсотни, — сказал Соломин.
Раздался дружный хохот, смеялся и кузнец.
— Вы еще плохо нашу Камчатку знаете! Да тут все подымутся от мала до велика, даже бабы за мужиками пойдут… С полсотнею ополчения, — сказал Блинов, — и возиться не стоит. Руби крестов с тысячу — не меньше.
— Вы, господа, не тем занимаетесь, — выговорил Исполатов. Сняв со стены карту Камчатки, он разложил ее на столе. Палец траппера от южного мыса Лопатка поднимался все выше к северу, до самой почти Гижиги. — В устьях каждой реки необходимо выставить вооруженные заставы. Наладить между ними связь. В каждой деревне создать дружины… Работы много, и я еще раз говорю вам — торопитесь использовать твердый наст для развоза по Камчатке оружия. Сейчас это самое насущное для обороны.
— Ну хорошо, — сказал Соломин, заново обретая права и авторитет начальника, — завтра начнем развозить берданки.
Исполатов уже шагал к дверям — запрягать собак.
— Сегодня! — сказал он. — Пока держится наст…
На улице его ждали собаки: Патлак, Керемес, Фаворитка, Ермак, Обалдуй, Мальчик, Жиган, Нахалка, Изверг, Красуля и прочие, — они встретили хозяина ликующим лаем.
Впереди лежали тревожные расстояния…
Люди расходились возбужденные, еще продолжая спорить, сталкивались в дверях, возвращались, договаривая нужное. Прежней апатии как не бывало, на улицах — ни одной бродячей собаки, все псы уже сидели в алыках, повизгивая от предчувствия кормежки перед дорогой. А возле канцелярии стихийно возникала очередь — каждый спешил записываться в ополчение. Первыми от крыльца стояли отставные унтеры и солдаты, уже хлебнувшие военной доли, за ними шел ряд стариков, помнивших былую славу, потом тянулись обыватели, в хвосте нетерпеливо притопывали школьники во главе с учителем. Блинов вел запись в дружину, но первым внес в списки своего сына — Сережу.
— Иначе и нельзя, — объяснил он Соломину. — Единый он у меня, и сердце родительское, конечно, не камень. Но в таком строгом деле надо быть честным. Я даже благословил его на святой подвиг… Сережа меня за это только уважает!
Хрустя валенками по снегу, Соломин вышел на морозную улицу. У крыльца, облаченный в походную одежду, уже похаживал возле нарт Исполатов: в зубах — папироса «эклер», в руке — древко остола. Жестом почти элегантным он отдернул мех рукава малицы, словно манжет из густейшей шерсти, опять тускло блеснуло золото.