— Заберите из «тачки» автомат, — кивнул Сергей бойцам на стоящий с распахнутыми дверцами «уазик». — Машину оставим, уходим пешком. Быстрее!
Я огляделся — не забыли ли чего — и бросил мрачный взгляд на сумку: опять на себе тащить! Хорошо коллегам, налегке пойдут, шаровики! Правда, кому-то из них теперь придется тащить еще один автомат — короткоствольную милицейскую «аксушку»[12], о которой капитан сказал, что бросить привычное нам оружие было бы жалко. А вот табельный ПМ решили с собой не брать — с пистолетами у нас и так проблем не было.
Ну, вроде все. Пора. Я взглянул на сжавшегося под деревом водилу — к чести своей, о пощаде он так и не попросил, сделав из всего произошедшего за последний час единственно правильный вывод. Просто сидел и чуть слышно всхлипывал, не имея даже возможности вытереть катящиеся по щекам слезы.
Подойдя к Сергею, я молча взял у него ПСС и легонько хлопнул по плечу, кивнув в сторону зарослей: уходите, мол, догоню.
Дождавшись, пока коллеги скроются за кустами, подошел к пленному и поднял тупорылый ствол.
Такой взгляд, каким он сейчас смотрел на меня, я уже в своей жизни видел. Не раз видел. У живых не должно быть таких глаз…
— Не надо, — беззвучно, одними губами, прошептал он. — Пожалуйста…
Ненавижу гордыню наших сгинувших в катаклизме предков, из-за которых мы пришли спасать этот мир; ненавижу тех властьимущих уродов, из-за которых обычные менты вынуждены останавливать всех подряд для идиотской проверки документов; ненавижу себя за то, что выбрал эту работу!
Ненавижу эту гребаную работу! Да какого хрена! Распустил тут сопли…
Пуля с сочным шлепком ударила в ствол рядом с головой водителя. Отколотые ударом мелкие шепки поранили его только недавно познакомившуюся с бритвой, мокрую от слез щеку.
Взглянув в последний раз в еще боящиеся поверить в случившееся, но уже начинающие оживать, глаза водителя, я шепнул: «Мы не шпионы, поверь. Этот мир скоро погибнет, а вместе с ним — и наш. Дай нам три дня, потом можешь рассказать правду» и, не оборачиваясь, побежал вслед за ушедшими товарищами. Только что я впервые в жизни нарушил одно из главных — нет, даже не главных — основополагающих правил диверсионного спецназа. Я оставил свидетеля и поставил под угрозу жизни своих товарищей и исход всей операции.
Похоже, в спецназе мне больше делать нечего, и эта операция — буде она успешно завершена — рискует стать моей последней боевой акцией.
Как там о нас говорят: «вход — рубль, выход — два»? Во-во… Ждет Юрчика Кондратского трибунал и, говоря словами Виктора Суворова, «прекрасное расстрельное утро»…