— А что такое брак? — пробормотала она, подавшись вперед и прижав губы к его шее. — С каждым днем растущая отчужденность? Данте, как мы дошли до такого? Как мы ухитрились убить любовь, которая соединила нас?
Он сглотнул.
— Мы заключили сделку, которая не имеет ничего общего с любовью. Ее назначение — целесообразность.
Лейла целовала его лицо.
— А разве нельзя, Данте, соединить любовь и целесообразность?
— Я сделал правилом никогда не вступать в личные отношения с деловым партнером, — проскрипел он, словно перемалывал гравий.
«Рискни показать ему…»
— Слишком поздно, Данте, — прошептала она. —Мы вступили в личные отношения, едва познакомившись.
Руки, державшие ее плечи, ослабили хватку, соскользнули вниз и обхватили талию.
— Господи, — хрипло пробормотал он. Слово не добавило отваги. Но просителю не стоит быть слишком разборчивым. А она бесстыдно просила.
— Я застелила постель бельем из подарка невесте, который сделали мне твои сестры, — шептала она, прижимаясь к нему.
— Перестань! — бросил он. Но плоть выдала его. И пот выступил на лбу не из-за того, что в комнате жарко.
Она нагнула к себе его голову.
— Сколько времени, Данте, прошло с тех пор, как ты по-настоящему целовал меня?
— Ради бога, Лейла, ты перестанешь наконец? —Отодвинув ее от себя, он расслабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. И одновременно отошел подальше от постели.
Но Лейла не могла остановиться. Не могла подавить желания, которое он возбудил в ней. Она буквально сгорала от страсти. Все в ней ныло, болело. Он мог бы утверждать до самого Судного дня, что не испытывает такого же желания, но Лейла видела доказательство.
— Что за бес вселился в тебя, Лейла?
Она снова подошла к нему и прижалась в бесстыдном, нескрываемом приглашении. Все тело горело от жажды его прикосновения, от смутного воспоминания о блаженстве, которое он когда-то дарил. Лейла спустила с плеча бретельку платья, взяла его руку и провела ею по коже.
— Данте! — молила она.
Но он все еще не сдавался.
Паника и страсть соединились, и она чуть не задохнулась. Найдя губами его губы, она не позволила ему уйти.
Сначала он продолжал сопротивляться. И когда она уже была готова признать поражение, произошло чудо: искра вопреки недоверию и отчуждению снова разожгла пламя.
Прижав ее к себе, он целовал ее. Целовал так, как не целовал много дней. Пламя — яркое, обжигающее — могло или вызвать боль, или исцелить. Понимая, что он разрушает все защитные барьеры, которые так мучительно строил, Данте боролся, стараясь сохранить их.
— Не делай этого, Лейла, — прохрипел он, отворачиваясь и пряча рот. — Свадьба в субботу. Я буду на ней, как и обусловлено нашим соглашением. Тебе не обязательно вести себя как проститутка, чтобы женить меня на себе.