– Господь тебе судья.
– Перун мне защита. Эй, Волтан! Там сотник появился?!
Вот и мой черед пришел.
– Пришел Претич и Добрына привел, – поспешно отозвался гридень.
– Добрыня пусть сюда заходит, а сотник свободен! – распорядился каган.
– Пусть к тебе Боги будут милостивы, – шепнул мне Претич и дружески по плечу хлопнул. – Ступай.
– Защити, Даждьбоже. Я поверху, а вы снизу, – чуть слышно прошептал я короткий заговор и дверь толкнул.
За то время, что я в порубе просидел, почти ничего в Ольгиной светелке не изменилось, разве что в углу, прямо напротив входа, появилась деревянная доска с искусно намалеванным ликом христианского Бога, да перед ней, на тонкой золотой цепочке, повис замысловатый светильник. Сурово взирал на меня Иисус, точно в чем-то провинился я перед ним, и от взгляда этого отчего-то стало мне совсем тяжко.
– Проходи, боярин, – сказал Святослав. – Чего в дверях-то стрять?
Шагнул я вперед, дверь за собой притворил, встал перед княгиней и сыном ее, готовый любой приговор от них принять.
– Сесть не предлагаю, – сказала Ольга, – насиделся небось. Сколько мы не виделись?
– Второй год уж пошел, – ответил я.
– А ты ничего. Чистый, и не отощал совсем.
– Исправно меня Душегуб кормил, – сказал я. – Чего звали-то?
– Вот что мне, Добрыня, в тебе всегда нравилось, – подал голос каган, – так это то, что ты даже в трудный час себя блюдешь. Сразу видно, что не смерд ты и не холопского звания. Гордо смотришь, и страха во взгляде твоем нет.
– Свободными боги нас в этот мир выпускают, и после кончины нашей мы свободными к ним в Ирий возвращаемся, – пожал я плечами недоуменно. – Разве под силу людям у нас этот дар Божий отнять? Так чего же, скажи, каган, мне страшиться?
– Хорошо сказал, – улыбнулся Святослав и на мать посмотрел.
– Мы не боги, – сказала Ольга, – хоть порой и забываем об этом. Ты свободен, Добрыня, и я прощения прошу за то, что в застенке тебе пришлось так долго маяться.
В тот миг я был готов к чему угодно – к унижению обидному, к пыткам изуверским, к смерти жестокой – а такого совсем не ожидал. Поразило меня извинение княгини Киевской похлеще стрелы Перуновой. Стоял посреди светелки и не знал, что дальше-то делать.
– Чего молчишь, Добрыня? – спросил каган. – Или не рад?
– Рад, конечно, – говорю. – Но если вы ждете, что я от радости вам в ноги кинусь, то не дождетесь вы этого.
– Мы и не ждем, – сказала Ольга.
– А сестра моя? – взглянул я, владетелей киевских. – С ней что будет?
– Ты у нее сам спроси. – Княгиня в ладоши трижды хлопнула: – Малуша! Иди с братом повидайся.
И тотчас из опочивальни Ольгиной сестра выскочила да на грудь мне кинулась.