Генри смотрел то на лежащий перед ним рисунок, то на Люси, будто сверяя, правильно ли изображены все детали, затем поднялся и шагнул к ней навстречу. Все это время он как завороженный смотрел на нее. Сказать по правде, он не ожидал, что Люси и в самом деле осмелится прийти.
– Что вы рисуете в таком сумраке? – напряженным голосом спросила девушка.
– Тебя. – Генри передал Люси рисунок.
Она стала с интересом рассматривать портрет и наконец произнесла:
– Вы просто чудесно рисуете, милорд. А ведь это действительно я.
– Это потому, что ты теперь моя муза. Я уже начал рисовать два портрета маслом, и Джеймс сказал, что на сегодняшний день это мои самые лучшие работы. За это я должен поблагодарить тебя.
Люси начала разглядывать рисунок за рисунком.
– Это работы совсем не любительские, лорд Мэндвилл, у вас талант. Мне кажется, их стоит предложить на выставку.
– Но я рисую лишь для себя и никому их не показывал, кроме Джеймса, Элеанор... и тебя.
– Я так тронута. – На глаза Люси навернулись слезы умиления. – Джеймс Фрейзьер, должно быть, непревзойденный учитель.
– Это так и есть. В детстве большую часть времени я проводил именно у него.
Люси с любопытством посмотрела на маркиза.
– Расскажите о своем детстве, милорд, – попросила она.
Генри взглянул на появившиеся на небе редкие звезды.
– Поверь мне, тебе этого лучше не знать.
– Но я хочу. Вы говорили, что не совсем здоровы, но выглядите здоровым и сильным». Я даже представить себе не могу, что с вами что-то не в порядке.
Генри весь сжался при ее словах, но потом напряжение внезапно исчезло. Да, он расскажет ей все. Никогда в жизни он так отчаянно не хотел, чтобы его поняли.
Сделав глубокий вдох, Генри начал рассказывать Люси про жестокость его матери, про ее измены отцу, которым он был свидетель.
– Это ужасно, – произнесла Люси, слушая его, – я не могла даже представить...
– И это далеко не все. Ты уверена, что хочешь слушать дальше?
Люси кивнула.
– Когда мне было три года, я начал бояться темноты, просыпался среди ночи и истошно кричал. Мать считала мой страх позорным и нашла единственно верный, как она считала, метод излечения: запирала меня в сундук. Она лишь смеялась, когда я молил ее открыть сундук, потому что мне не хватало воздуха. Отец вначале был против подобных приемов, но матери удалось убедить его, будто это лучшее средство от страха.
Люси спрятала лицо в ладони.
– Неужели мать может так жестоко обращаться с собственной плотью и кровью?
Теперь ей все стало понятно. Разве мог Генри доверять женщинам, когда та из них, которая дала ему жизнь и должна была любить его и заботиться о нем, оказалась лишенной естественных чувств, которые надлежит испытывать любой матери.