Лишь один раз я вновь услышал японцев, вскоре после того, как окончательно решился плыть к берегу. Что бы там ни говорили, в тумане слышно ничуть не лучше, чем в ясную погоду. Даже наоборот, туман заглушает звуки, как заглушает свет, только не так сильно. Однако иногда он выкидывает занятные шутки: несколько раз мы со Стивом удили в тумане и слышали разговор других рыбаков так близко, будто лодки сейчас столкнутся, хотя нас разделяла добрая миля. Том не сумел этого объяснить, и Рафаэль не смог.
То же случилось и в эту ночь. Внезапно надо мной раздались японские голоса. Они доносились сзади и сверху, и я догадался, что говорят на корабле. Я застонал, думая, что сбился с направления и снова подплыл к кораблю, но тут порыв холодного ветра оборвал разговор на полуфразе, и больше я его не слышал. Остались только я да вода, и еще туман и холод.
Я умею плавать только тремя способами. Или четырьмя. Кролем, на спине, на боку и по-лягушачьи. Кролем быстрее всего и не так мерзнешь, поэтому я опустил лицо в соленую воду – это было страшно, но, держа голову над водой, слишком быстро устаешь – и поплыл. Волны сперва приподымали мои ноги, мягко подталкивали вперед и уходили, а я оставался в промежутке между ними. Кроме волн, я чувствовал лишь ветер, холодивший руки во время гребка. Скоро они совсем задубели, и тогда я поплыл по-лягушачьи, держа их под водой. Она тоже была холодная, но я помаленьку привык, и это было лучше, чем подставлять мокрые руки ветру. Однако я понимал, что главное – плыть быстро, и потому скоро вновь перешел на кроль.
Когда локти совсем замерзали, я переворачивался на спину или на бок, позволяя волнам подталкивать меня к берегу. Так я сменял одно неудобство другим, а потом старался терпеть его как можно дольше.
Когда плывешь, поневоле много думаешь. Собственно, кроме как думать, и делать почти нечего, не то что когда идешь через лес и смотришь под ноги, чтобы не споткнуться, или выбираешь дорогу полегче. В море все дороги одинаковы, а в тумане смотреть-то не на что. Я видел лишь черные вздымающиеся валы, белый туман (с поднявшимся некстати ветром он снова расползся клочьями) да собственное тело. И то лишь когда поднимал голову над водой, а это случалось нечасто. Так что всех дел у меня было – думать, не пора ли перелечь на спину или на бок. По большей части я плыл, опустив лицо в воду и закрыв глаза, чувствуя, как мускулы наливаются тяжестью и суставы ломит от холода, и, хотя мысли мои неслись галопом, они не забегали дальше этих важных для жизни ощущений, определявших стиль, которым я плыву.