В субботу утром 16 апреля приехал Волоколамский епископ Питирим Нечаев, и отец Севастиан попросил его сейчас же приступить к пострижению в схиму. После пострига он говорил очень мало, его лицо удивительно преобразилось.
Вечером ему опять стало плохо.
– Сейчас, батюшка, – были слова врача, – сейчас сделаю укол, боль пройдет.
– Это не главная боль. Главная – томленье духа. Думаете, смерть это шутка? Грехов у меня много, а добрых дел мало.
– Батюшка, ваших грехов в микроскоп не разглядеть, а добрых дел – целое море.
– Да что я делал? Я хотел жить строгой и скромной жизнью, а все же какими ни есть, а радостями и утехами услаждался. И много я на красоту любовался, особенно – на красоту природы.
– Батюшка, разве это не благодать Божия – красота?
– Благодать Божия – это радость от Бога. А заслуг, моих-то заслуг нет! Подвига-то нет! Живет человек, а для чего? От Бога – все. А Богу – что? Это всех касается, для всех переход неизбежен. Все здесь временное, мимолетное. Для чего человек проходит свой жизненный путь? Для любви, для добра. И страдать он поэтому должен, и терпеливо страдания переносить, и перейти в вечную жизнь, для радости вечной стремиться. А я вот жил, добро, говоришь, делал, а потом и согрешил. Ошибается человек жестоко и теряет все, что приобрел. Я вот страдал много, крест свой нес нелегкий, монашеский. Монашеская жизнь трудная, но она и самая легкая. А я вот роптал иной раз. А от этого ропота все пропадает, все заслуги. И вот – томление духа вместо радости.
– Батюшка, как мне жить?
Отец Севастиан помолчал и сказал:
– Живи, как живешь. Все грешные. Только не сделай какого-нибудь большого греха… Ну, вот и поговорили с тобой. Мне сегодня говорить и дышать полегче. Христос с тобою.
В понедельник вечером, на Радоницу, его снова принесли в церковь. Он ничего не говорил, ни на кого не смотрел, слушал службу и часто крестился, лежа в своей “каютке”.
В эти последние дни многие его духовные дети, не желая покидать старца, ночевали при церкви. 18апреля после вечерних молитв отец Севастиан попросил прочесть Пасхальные часы, потом все разошлись по своим местам. В четыре утра он позвонил из своей кельи. После укола он успокоился, боль утихла… И вдруг отец Севастиан рывком попытался сесть в постели, глубоко вздохнул и широко раскрыл глаза. Взор его устремился вдаль, будто он кого-то увидел и был удивлен…