Сивый прошел мимо. Когда его шаги достаточно удалились, Борис, стараясь не шуметь, тронулся следом, ориентируясь на удаляющееся пятно слабого света.
Прошло еще несколько бесконечных минут, и Борис вслед за Сивым добрался до конца коридора. Выждав еще некоторое время, он проскользнул в пролом стены и оказался там же, откуда какой-нибудь час назад – а казалось, что бесконечно давно – начался его путь к собственной гибели, которой ему удалось чудом избежать.
При входе в туалет по-прежнему дремал унылый толстый турок, который всей своей позой старался внушить окружающим: знать ничего не знаю, ничего не видел, в неприятности не впутываюсь.
Аркадий Петрович задумчиво помешивал ложечкой в стакане с остывшим чаем. Была глубокая ночь, но несмотря на это из-за стены доносились звуки хозяйственной деятельности Саенко: он сердито двигал мебель, шаркал щеткой, бурча под нос что-то, весьма нелестное для Горецкого. Дело было в том, что Борис исчез. Еще сегодня утром Саенко по просьбе Горецкого был у него в гостинице и изображал камердинера, когда тот принимал посетителей – двоих мужчин и шикарную такую дамочку. Но хоть была она на вид красоты необыкновенной, но у Саенко глаз наметан, и он сразу понял, что дамочка эта – не только себе на уме, но и не больно-то благородная. Повидал он таких и в России – форсу много, а копнешь поглубже, и получается одно безобразие. Как вышел Борис Андреич их проводить, так и пропал начисто. Он, Саенко, и в парикмахерскую к мосье Лиможу бегал, и в ресторан к Луиджи. Луиджи – мужик справный, даром что итальянец, поет здорово и вином хорошим угостил. Но не было, говорит, тут молодого синьора, и ничего он не передавал. У меня, говорит, вон Мария загрустила. Эта Мария востро-глазенькая, что за кассой сидит, и верно, только что слезы не льет. Она на Бориса-то Андреича давно глаз положила, а тут сердце-вещун дурную весть подает… Святую Мадонну все поминала, это Богородица по-ихнему так называется.
А господин полковник Аркадий Петрович как про утреннее исчезновение Бориса узнал, так нисколько и не расстроился. Это, говорит, брат Саенко, все так и нужно, ты, говорит, ни о чем не беспокойся, у нас, говорит, все предусмотрено.
Саенко чуть было не всунулся: у кого, мол, это – «у нас?» С англичанином этим, мистером Солсбери, опять Аркадий Петрович дела какие-то завел? Но сдержался тогда утром, потому что положение свое Саенко очень хорошо понимает. Аркадий Петрович человек серьезный, Саенко доверяет, но уже если сам ничего не скажет, то и спрашивать нечего. Англичанин этот, мистер Солсбери, тоже господин обстоятельный, но нету у Саенко к нему доверия. Потому как англичанин. Они все себе на уме. Союзнички все, конечно, хороши, что уж тут говорить, но французы все-таки совесть не совсем потеряли – русских эмигрантов к себе пускают. А англичане заперлись на своем острове – и ни в какую щелочку к ним не пролезть. Вот тебе и союзники! Русских принимать обязали турок да немцев, те – сторона побежденная, делают, что прикажут. Уж не знает Саенко, как там у немцев, а здесь басурманы проклятые не больно-то русским рады. Ни приюта, ни пищи, живи на свои деньги. А откуда их взять, деньги-то, если многие в чем есть из России бежали? И теперь это все с себя проели… Ох и подлый же народ турки!