Миша был так изумлён услышанным, что не знал, что сказать.
– А твоя знакомая одна жила? Дети-то были? Или разъехались уже?… Или не было детей?
– А это что-то объясняет, Сонечка? Не было у неё детей. Одна жила. Это что-то объясняет? – Миша говорил и чувствовал сильнейшее желание услышать от Сони что-то простое, категоричное и ясное. – Но её, знаешь, все любили, у неё была куча друзей. В ней многие нуждались…
– Да ничего это не объясняет! – задумчиво сказала Соня. – Ты думаешь, я больше твоего в этом понимаю. Резать вены в девятнадцать от обиды, неразделённой любви и под сильной химической дурью в голове – это совсем не то же самое, что почти в пятьдесят надеть петлю на шею.
– А как ты узнала, что она повесилась?… – вздрогнув, спросил Миша.
– А разве ты не говорил? – искренне удивилась Соня.
– Не-ет… Кажется, нет…
Они ещё поговорили минут пять, и разговор иссяк.
– Нет, Миша, ты не думай про этот сон. Полная ерунда. Не бери в голову, – сказала Соня, явно готовясь проститься.
– Спасибо тебе, Сонечка, сказал Миша.
– Да за что же? Бог с тобой! – она хохотнула. – Ну вот, теперь ты знаешь, если надо сон разгадать, погадать, приворожить кого-нибудь, это, значит, ко мне.
– Надо бы увидеться, – сказал на это Миша.
– Да я-то всегда рада, только у нас кто-то всегда занят.
– Теперь, мне кажется, я стал посвободнее, – Миша усмехнулся сам себе и тому, что сказал, – во всяком случае, мне так кажется. Давай созвонимся на днях. Грустно мне, Соня. Очень грустно и тревожно…
– Звони…
***
После этого разговора Миша почувствовал себя на кухне неуютно. Он сходил на балкон покурить. Тяжесть, гул в голове и ватное ощущение в туловище сменились неприятной и тревожной отстранённостью. Отстранённостью от всего. От своего дома, от семьи, детей, даже от своего собственного тела. Миша ощутил, что совершенно устал от своих сомнений, тревог и переживаний. И Миша признался себе, что прежде всего устал от себя самого. За последние три бесконечно длинных дня он ни одной секунды по-настоящему ничему не радовался, ничего, по собственному убеждению, хорошего не сделал, бездействовал и был совершенно нерезультативен. Да ещё и забрался в глубокие дебри переживаний, из которых не видел никакого выхода.
Миша курил на балконе, смотрел и слушал. Вечерняя Москва была холодна, по-осеннему ярко горела огнями и отчётливее обычного звучала. Кристально-прозрачный осенний воздух обострил и запахи. Казалось, в этом воздухе даже ночной холод имеет свой определённый, может быть, слегка металлический, но всё же очень тонкий и мужественный запах.