Полукровка (Гореликова) - страница 115

С этой глупой, неизвестно чьей фразой я и отключаюсь.

У тебя не получилось.

Вижу.

Не огорчайся. У тебя все впереди. Почему она не защищалась?

Это называется «мораль». Или, по-другому, «совесть».

Глупая вещь.

Верно. Пойдем, хватит на сегодня. А дальше? Дальше не будет ничего интересного. Сейчас я их успокою.

Зачем?

Эта особь еще нужна нам.

Брезгливое недоумение, отдавшееся пронзительной болью в глубине черепа, окончательно вышибает меня из сознательного состояния.

Да было ли это? Яся, страшные, не похожие на человечьи, лица моих знакомых и приятелей, равнодушные голоса в голове… голоса Повелителей…

Бурая пыль перед глазами, пыль щекочет вибриссы, и запах пыли перебивает всё… устойчивый, основательный, привычный запах… запах жизни, запах этого мира… этого? Почему – «этого»?

– Я не сплю? – на всякий случай спросила я.

– Какой уж тут сон, – непривычно тоскливым голосом отозвался присевший рядом Алик.

Какой уж тут сон, мысленно повторила я, разве в одном сне случается столько страшного? И так пакостно тоже бывает лишь наяву. И все же…

Какая-то неправильность грызет мозг. Почему Алик отводит глаза? Почему вокруг никого? И почему я живая? Я помню страх. Жуткий, вязкий, безумный страх, а потом – спокойная уверенность в собственной смерти.

– Алик, что было?..

Я спросила – и тут же вспомнила. Все. Почему же я жива? Чтобы пригодиться Повелителям?

Я попыталась встать, и крошечное движение отдалось такой болью, что я, не удержавшись, зашипела сквозь зубы. Разозлиться бы сейчас, наверняка сил бы прибавилось! Но так пусто на душе, что злости просто неоткуда взяться…

Алик, передернувшись весь, взял меня на руки. И пошел к степи, сначала медленно, а потом из-за энергоблока выскочил Степаныч, бросил резко:

– Ходу, Алик, ходу! – И дальше двигались быстро и молча, и надо бы держать голову неподвижно, но не получается, голова мотается, тошнит, противно и мерзко… противно от тошноты, а мерзко – от вернувшейся памяти.

Кажется, что день прошел, и длинный день. Но когда остановились, когда кончилась дурнотная тряска и я открыла глаза, оказалось – вовсе не день, а меньше часа даже. Небо совсем не изменилось. Сейчас, наверное, чуть больше полудня. Увидеть бы хоть раз еще настоящее солнце! Яркое, огненное, слепящее, бросающее протуберанцы в бархатную тьму, пронзенную звездами… я вспомнила вдруг так ярко, так пронзительно, что стало сладко и больно. Неужели я видела это?! Неужели я жила там, за этим непроницаемым небом, там, среди тьмы и звезд?! Я, прах из праха и пыль под ногами, – среди звезд?!

Алик сгрузил меня на землю, тяжело перевел дыхание и оглянулся.