Эмма всегда уговаривала себя – не думать, не терзаться зря… что сделано, то сделано… что было, то прошло. Но тут вдруг не смогла справиться с собой. Ну что она, железная, что ли?! Роман уверен, что железная, что она все может выдержать, но это не так!
Рыдания до того сдавили горло Эммы, что она несколько мгновений не могла дышать, но вот они прорвались глухими, мучительными стонами, а из глаз хлынули слезы. Она откинулась на спинку сиденья, заломила руки и зашлась в такой истерике, что почти лишилась сознания, почти перестала отдавать себе отчет, где находится, кто рядом с ней. Эмма говорила, что-то рассказывала, пыталась что-то объяснить Илларионову, однако внутри ее по-прежнему работал какой-то сторож, какой-то часовой глубин ее сознания, тайников ее души. Работал – напоминал исподволь: «Стоп! Об этом – молчи! О главном – молчи! Будь осторожна! Ты одна в этом мире! Ты на этой войне одна, ты и артиллерия, и пехота, и авиация, и кавалерия, ты – сразу на всех фронтах, и тылов у тебя никаких!» И оттого слезы у нее лились еще обильней. И мало, мало утешала мысль, что эту войну она развязала сама, для собственного удовольствия.
Что посеешь, то и пожнешь.
* * *
– Вы в порядке, мсье? – спросил охранник, помогая Роману подняться.
Он смотрел безумными глазами. Черт… показалось, ему руки выкручивают, а его просто втроем поднимают. Поддерживают. Ну, наверное, как только убедятся, что он способен держаться на ногах самостоятельно, сейчас же скрутят, потащат, и придется ему в очередной раз проверять, срабатывают ли тонко придуманные Эммой способы отбрехаться.
– Тот мсье, что уходил с дамой, что-то забыл, поэтому вы так поспешили следом?
Роман зыркнул недоверчиво. Издеваются?
Нет, глаза дружелюбные, чистые-чистые!
Мсье, который уходил с дамой, это Илларионов, который уходил с Эммой. Вернее, которого уводила Эмма! Она приказала Роману в случае чего говорить, будто ему почудилось, что даму тащат в автомобиль силком, а он, типа, решил вступиться, благородный герой.
Это она никак про ту нижегородскую маршрутку забыть не может. Как будто он и сам сто, нет, тысячу раз не проклял себя за ту дурь! Вот, верно говорят: не делай людям добра, не наживешь себе зла.
– Мне показалось… – деревянным голосом начал Роман, от волнения позабыв половину французских слов, которые знал. Оно и понятно – в последние дни и ночи употреблял их очень ограниченное количество, в основном пыхтел да стонал в постели Катрин, а это на любом языке звучит одинаково. – Мне показалось…
Он осекся, глядя на черный короткий, складной зонт, который сжимал в руках. Этот зонт с надписью «Bienvenus а Paris!» («Добро пожаловать в Париж!») он сегодня утром, идя, так сказать, на дело, купил в сувенирной лавочке неподалеку от дома Катрин. Ну да, никакого пистолета у него не было. Откуда бы его взять? Да и если попадешься с пистолетом под проверку документов – это верная гибель, всему конец! В два счета выкинут из страны и никогда больше не впустят, а ведь их с Эммой безнадежное предприятие (это у нее черный юмор такой, у Эммы: «Выпьем за успех нашего безнадежного предприятия!») еще далеко от успешного завершения. То есть кое-что, конечно, сделано, но слишком мало. Хотя, может быть, Эмма, как всегда, права, и сегодня они совершили очень большой шаг вперед, а то и гигантский скачок. Ладно, там посмотрим, так ли это.