– Интересно, как? – засмеялся Матвей. – В партию свою примешь? Так я безыдейный.
– А я идейный? – удивился Корочкин. – У меня, Матюха, партия простая, народная. Не в смысле названия – по сути. Будь проще, и люди к тебе потянутся, слышал народную мудрость? Вот в этом смысле.
– Демагогия как основа идеологии, – усмехнулся Матвей.
– Вот не надо грязи! – поморщился депутат. – Нормальный же ты хлопец, на фига тебе эти интеллигентские закидоны? Жизнь-то, в общем, простая штука. Ты, кстати, чем по жизни занимаешься?
– В МГУ учусь. На факультете государственного управления.
– А что, есть такой факультет? – удивился Корочкин. – Типа, на начальников учат? Надо будет пацана своего устроить, как подрастет. Он у меня, правда, бестолковый какой-то, весь в мамашу. У той одни тряпки на уме, у этого группы. Это которые поют, – пояснил он. – Я в пятнадцать лет по селам на мотоцикле лётал, сельхозпродукцию перепродавал и сам себя кормил, а малый мой не знает, почем булка хлеба стоит. Лабает на своей гитаре, и ничего ему больше в жизни не надо. А тебя как, мама-папа содержат?
Любого другого Матвей давно уже послал бы подальше с такими бесцеремонными вопросами. Но в депутате Корочкине было что-то очень притягательное. Матвей не мог определить словами, в чем именно заключается эта притягательность, но чувствовал ее даже сквозь корочкинское похмелье.
– Уже нет, – ответил он. – Летом машины гоняю из Калининграда, на год хватает.
– А квартирка откуда? – не отставал Корочкин.
– Бабушка с дедушкой оставили. Они в Канаде.
Мамины родители были профессорами-биологами и уехали в Канаду сразу же, как только немного приподнялся советский железный занавес. Свою большую профессорскую квартиру они, правда, продали, но для внука купили «на вырост» эту, хотя и однокомнатную, но в престижном университетском доме.
Матвей не переставал себе удивляться. Почему он так покорно сообщает все это какому-то хамоватому ростовчанину, которого еще вчера знать не знал?
– Маловата квартирка, – заявил депутат. – Парень ты молодой, приведешь девку. И что, в одной комнате тесниться?
– Мне хватает, – улыбнулся Матвей.
– Это пока хватает. А потом и пошире пожить захочется. Во всех отношениях. Не всегда ж чужие тачки гонять, когда-то и свою надо заиметь. А «Москвич»-то тебе навряд ли подойдет... Вон, глаз у тебя так и горит – видно, интерес к жизни имеется. И бабы тебя любят, тоже сразу видно. А бабы, они, Матвей, нюхом чуют, кто неудачник, а кто жизнь в кулаке держит.
Только теперь Матвей наконец понял, в чем заключается эта самая корочкинская притягательность! В нем было очень много той живой энергии, которая бывает только в людях простых, но вместе с тем не примитивных и которая мгновенно заряжает всех, оказавшихся вокруг таких людей в радиусе нескольких метров. Эта энергия исходила от Корочкина мощными волнами даже сейчас, когда он имел самый что ни на есть неприглядный вид и еле говорил из-за разбитых губ и выбитого зуба. И насчет женщин... Насчет женщин он был прав на сто процентов, в этом Матвей убедился на собственном опыте. Наташка, которая впивалась в него каждую ночь губами и всем телом и стонала с честной сладостью, что таких парней, как он, на свете не бывает, и которая ушла к олигарху, так же честно объяснив, что «Мерседес» есть лучший афродизиак, – не оставила в этом сомнений. Женщины любили успех, они в самом деле чуяли его, если не нюхом, то каким-то другим, таким же инстинктивным, своим чутьем. А успеха без денег в жизни быть не могло, в этом Матвей тоже убедился. Потому и стал гонять на продажу машины сразу же, как только ему исполнилось восемнадцать лет, несмотря на мамин ужас перед таким диким и опасным занятием сына.