Сквозь мутное от грязи и наглухо зашторенное изнутри кассовое окошко пробивался тусклый свет, и отец Агап в который раз робко постучал в него перевязанным бинтом пальцем. Шторка распахнулась не сразу, но нервно. Поезда днем через Лазещину не проходили, пассажиров в это время здесь никогда не было, и потому длинноволосый, бородатый человек, смахивающий на бродягу, раздражал частым стуком в окошко и вопросами на русском языке.
– Скажите, – робко произнес священник, пытаясь приподнять тяжелый чемодан с утварью так, чтобы его смогла увидеть кассирша. – Где здесь имеется камера хранения?
– Шо ви кажете? – поморщившись, спросила женщина.
– Я хотел бы сдать на хранение чемодан…
– Нема нiякоi камери. Своi речi ховайте сами.[4]
Отец Агап не совсем понял кассиршу. Он решил, что ей не понравилась его речь, то есть его русский, который здесь, в Закарпатье, на удивление быстро забыли и почти не понимали. Стыдясь того, что выглядит в глазах женщины неандертальцем, неспособным нормально объясниться, он вышел из зала ожидания на улицу.
Сыпал мелкий дождь, и от рельсов, покрытых, словно жирная сковородка, крупными каплями влаги, шел крепкий запах мазута. Горы с мягкими очертаниями, покрытые лесом, словно гигантские кочки мхом, которыми священник так любовался утром, теперь скрылись в низкой облачности. Сквозь матовую завесу дождя проглядывались лишь черные столбы с сигнальными железнодорожными фонарями да расплывчатые, как грязевые потеки на стекле, силуэты тополей.
Батюшка положил на мокрую траву чемодан, открыл его, взял уже прихваченный ломкой корочкой кусочек хлеба, лежащий поверх кадила и, отщипнув немного, положил в рот. Перебинтованный палец мешал ему, нитки попадали в рот, цеплялись к бороде, и батюшка без колебаний ухватил зубами узелок и стал разматывать бинт.
Он не услышал, как по разбитой, затопленной дождями дороге к станции подъехал старый «Фольксваген» и остановился, окунувшись передними колесами в лужу. Молодой человек с впалыми, темными щеками и большими, неряшливыми усами, которые словно под собственной тяжестью свисали, доставая до подбородка, вышел из машины и, сунув руки в карманы черной куртки из кожзаменителя, пошел к двери зала ожидания. Он кинул беглый взгляд на спину сидящего на корточках священника, обернулся и жестом что-то показал водителю «Фольксвагена».
Открыв двери зала, усатый внутрь не зашел, а лишь просунул в проем голову, убедился, что там никого нет, и осторожно приблизился к батюшке.
– Добри день! – сказал он, стоя над ним.
Отец Агап не был готов так близко от себя увидеть человека, вздрогнул, обернулся и, медленно выпрямляя ноги, торопливо дожевал хлеб.