– Слишком много счастливых, – огрызнулся Игар. – Должен кто-то быть… крученым… по-вашему, черенок от лопаты счастливее… чем живой плющ… который… – клинок, вошедший в дерево вплотную к виску, заставил его задержать дыхание, – который вечно сомневается… за что ему уцепиться усиком… – новый кинжал взметнулся для броска, но Игар уже не мог остановиться, его несло. – Мертвецы вот… счастливцы… а главное, их полным-полно… Мертвецы всегда в большинстве… они…
Кинжал опустился, так и не вонзившись во щит. Разбиватель задумчиво повертел его между пальцами; бросил на стол:
– Ясно… Когда ты молчал, я, по крайней мере, мог надеяться, что некое движение в тебе происходит… Когда начинается предсмертная болтовня – дело теряет смысл. Иди сюда.
Игар не поверил ушам. За истекшие несколько часов от уже привык к мысли, что пытка никогда не кончится; впрочем, зачем Разбиватель его зовет? Не для худших ли испытаний?
Он осторожно пошевелился – и сразу почувствовал все облепившие тело клинки. Те, что прижимались плашмя и те, что в любую секунду готовы были надрезать кожу – холодные и липкие, они не давали ему пошевелиться.
– Я не могу, – сказал он виновато.
– Можешь, – устало возразил Разбиватель. – Ты все можешь… Но «не могу» – удобнее. Да?
Бесшумно открылась дверь, но Отец-Дознаватель не вошел, а остановился на пороге – за спиной Разбивателя.
– Нет, – сообщил тот, не оборачиваясь. – Мальчик не понимает, чего я от него хочу. Он думает, что я его таким образом наказываю… И сегодня он больше не пригоден к беседе. К сожалению, Отец мой.
– Ты устал, Игар? – буднично спросил Дознаватель. Так, будто речь шла о штабеле наколотых дров.
– Нет, совсем не устал, – отозвался Игар, глядя в сторону. – Пожалуйста, хоть все сначала…
Разбиватель хмыкнул. Неторопливо подошел; глаза его казались пегими, пятнистыми, как сорочье яйцо. Игар не отвел взгляда – глядел укоризненно и угрюмо.
– Не понимаешь, – мягко сказал Разбиватель. – Но поймешь… Ко мне.
Игар шагнул, когда приказ еще звучал. Его будто толкнули в спину; несколько лезвий успели оставить на коже кровоточащий след, но и только: он-то ждал, что разрежется о них в лоскуты!..
Он обернулся. Все эти острые, плоские и трехгранные, красивые и смертоносные клинки обрисовывали на щите контуры его тела. Портрет крученого, неспокойного и неверящего послушника Игара…
– Доверяй руке, которая не хочет причинить тебе боли, – медленно сказал Разбиватель. – Доверяй своей судьбе, не заставляй ее волочить тебя на веревке, как теленка на бойню… Все, что я делаю, я делаю ради тебя… Одевайся.