— Почему ко мне, а не к Кириллу Федоровичу?
Надо же, дядьку даже за глаза по имени-отчеству величает!
— Так проще. Ты, Иван, на виду. А с Кириллом ты мне поможешь встречу устроить.
Он поставил на стол недопитый стакан и стал заворачивать рукава халата, оголив до локтей руки со вздутыми венами. Этим рукам хорошо были знакомы и топор для мяса, и удавка для людей. Мясник, одно слово!
— Чайку налить? — спросил он, взглянув исподлобья.
— Нет, — отказалась я. — Я не чаи с тобой гонять пришла.
— Зачем тебе Кирилл Федорович? Ведь это я перед тобой виноват.
Он долил себе кипятка из горячей литровой банки, достав ее откуда-то снизу и придерживая тряпкой под дно и за горловину. Закрыв банку крышкой, опустил на место. Я ждала, пока закончатся чайные церемонии, и прикидывала, как построить наш разговор таким образом, чтобы появление вещдоков из моей сумочки произошло наиболее эффектно.
— Да, виноват, — согласилась я с ним, — но Кирилл виноват больше, потому что именно он, без сомнений, является вдохновителем всех твоих безобразий. Я не говорю пока про его собственные поступки. И как быть с Лозовой?
Он отодвинул стакан и, подавшись ко мне, облокотился о стол.
— Скажи мне, не Кириллу, мне скажи, ну чего ты в наши дела вяжешься, чего тебе от нас…
— А как быть с Аладушкиным? — перебила я его.
Он замер, приоткрыв рот.
— Кем бы ни был твой дядька, а беспредел творить и ему не позволено.
— С каким еще Аладушкиным! — возмутился Иван запоздало.
— Хватит! — прикрикнула я на него, хлопнув по столу ладонью. — Дурака перед ментами валять будешь! Труп ханыги сейчас в морг везут с такой же вот, — я сорвала с шеи косынку, — как у меня, отметиной.
— А ты видала? — пролепетал он растерянно.
— Видала, — заверила я спокойно и даже устало. — Видала я всякое.
Наступила очередь фотографий. Достав из сумки, я бросила их перед Иваном. Он отшатнулся и побледнел.
— За что ты его, а?
Его глаза забегали с фотографий на меня и обратно, а когда я достала из сумки проволоку с деревянными ручками и принялась не спеша ее раскручивать, он побледнел еще больше.
— Это не я! — сказал, как выдохнул.
Все, признание состоялось! Взял Иван убийство на свою фамилию. Если не он, значит, Кирилл.
— За что? — настаивала я. — За что, Иван?
Он спрятал лицо в ладони — этот жест я уже видела — и, наморщив под пальцами лоб, согласился:
— За собаку.
— Человека за собаку убивать нельзя, это беспредел. И меня вы убить пытались… Во второй раз уже, Иван! Ведь ты же видел, что я в дом вошла, зачем же поджег?
— Нет, нет! — он поднял голову. — Я знал, там окно открыто, ты выскочить успеешь. Ханыга и тот вылез.