Она открыла дверь, вошла в дом, втянула с наслаждением теплый воздух и запах блинчиков.
— Ма-а-а-ама!
Пашка бросился к ней, с белыми молочными усами, теплый, родной, и она прижала его к себе, испытывая настоящее, всепоглощающее счастье.
— Да, милый… Как дела?
— Плохо, — заявила мать, появившись на пороге. — Детских врачей надо всех повыгонять. Пришлось тащить ребенка по холоду, и ведь бестолково! Эта молоденькая дуреха знать не знает, чем вообще болеют ребятишки!
Она сурово посмотрела на Тоню, точно это она и была тем самым врачом.
— Отправила нас к фтизиатру. Там сидела другая такая же умница, чуть постарше. Заявила, что у ребенка признаки туберкулеза.
Тоня почувствовала, как у нее останавливается, замирает сердце и жизнь и вообще Тони больше нет.
— Как? — прошептала она одними губами, глядя на Пашку полными любви глазами, как будто он уже при последнем издыхании, и только ее любовь может удержать его в этом мире.
— А вот так, — развела руками мать. — Да еще слышала бы ты, каким тоном это было сказано! Просто изречено! Как на заседании суда…
«Туберкулез», — повторила про себя Тоня страшное слово. В каждой букве жила смерть. И слово было некрасивое, страшное, пахнущее больницей и кладбищем. А самое страшное для Тони было — что теперь это слово относилось к ее малышу.
Она даже не слышала уже, что говорит мать. Слова пролетали, они были легкими, невесомыми и не могли заслонить то страшное, тяжелое слово.
В глазах потемнело, и ноги стали ватными. Она прислонилась к стене, пытаясь удержаться. «Лучше бы это случилось со мной…»
— Тонь, ты что это?
«Господи, лучше пусть со мной… Все самое плохое. Пусть со мной».
— Тонечка…
И откуда-то она слышала музыку. Кто-то пел. Музыка была напряженная и безысходная, как будто неведомый ей француз плакал с ней вместе. Только она-то молилась, не желая признавать эту безвыходность для своего ребенка, а француз погружался в нее. И пытался Тоню забрать с собой.
«Я не хочу, — сказала она ему. — Если тебе хочется, это твое право. А я найду выход».
Она не знала, где он, этот ход в другое будущее, а Пашке было все равно — он еще не понимал, что какая-то женщина-врач подписала им всем приговор. Он с восторгом рассматривал подаренный ему набор «лего».
— Ма, у меня их уже пять! — обернулся он к ней. — Скоро я построю город, да?
Он смешно картавил, и Тоня невольно улыбнулась — привычно, потому что ответная улыбка ему уже давно была ее, Тониной, частью, и благословляя эти свои привычности. Он не должен заподозрить, что ей плохо. И — уж тем более попять почему.