Теперь тебя, Раечка, в качестве экспоната поместят в музей, – задушевничал Антон, – но я буду тебя навещать и проносить под рубашкой твои любимые пирожки с капустой. А вообще нелегко тебе придется. У экспонатов очень строгий режим питания.
– Маша! Приглашай своего гостя пить чай! – Юрий Сергеевич никогда не врывался к дочери и сейчас, как обычно, постучав для проформы в дверь, рассеянно заглянул в ее комнату. Маша с Антоном, тесно прижавшись друг к другу, сидели на диване под одним пледом. – Что? Почему? Почему вы так сидите?
Отец, на секунду не «удержав» лицо, жалко скривился. Смутился от собственного глупого вопроса, молча вышел, укоризненно взглянув на свою девочку.
– Они там сидят... это же просто неприлично! – пожаловался он Ане и беспомощно добавил: – Он мне не нравится...
Пахло чужим цветением. Аня чувствовала страсть в воздухе своего дома так явственно, будто мимо пронесли огромный букет с удушающим запахом. Там, за Машиной дверью, творилась любовь, – она знала это так же точно, как если бы сама сидела под пледом, сходя с ума при каждом мужском прикосновении.
Что-то одновременно происходило с дочерью и с ней. В одном месте прибывает, в другом должно убывать, – это закон жизни, философски повторяла она, рассматривая себя в зеркало. В каштановых волосах появились оскорбительные, противно торчащие седые спирали. Первая беспомощность перед старостью. Аня тщательно пересчитывала морщинки на лбу, под глазами. Иногда выходило всего, к примеру, шесть, а на следующий день уже семь. Тогда она пересчитывала заново, и опять получалось шесть.
«Такие лица, как у тебя, сохраняют красоту до старости», – ласково успокоил Юрий Сергеевич, заметив ее горестное стояние перед зеркалом. И еще немного погудел Ане в шею «у-у-у!». Он застал Аню, когда она пыталась пинцетом вырвать волосок, откуда-то появившийся на подбородке, и, услышав его глуховатый голос, вскинулась испуганно, будто ее застигли за чем-то стыдным. Ей было нестерпимо неловко и волоска на подбородке, которого прежде никак не могло быть, и зажатого в руке пинцета, и своего жалкого старания, и виноватого вида. И необъяснимо неприятна была мужнина ласковость, словно она в чем-то не оправдала его ожиданий, а он за это ее жалел.
«Такие лица, как у меня, сохраняют красоту до старости, – повторяла она про себя. – Такие лица, как у меня...» Неправда, все неправда! Она предъявляла ко времени свой обидчивый счет. Лицо начало расплываться, стало каким-то волнистым. Выпячивалось то, чего не было раньше, уже немного отвисли щеки, ослабевший подбородок противно дрожал студнем...