– Кто ты? – спросил Калнышевский резко.
Голос его прозвучал как удар грома. «Господи, – промелькнуло в голове Александра, – неужели на земле есть еще такие богатыри?»
– Я Александр Засядько, – ответил он торопливо. – Сын твоего главного гармаша Дмитра. Отец велел спросить: когда ты вернешься? Все уже знают, что новый царь освободил тебя.
Калнышевский хмуро взглянул на рослого юношу в мундире офицера российской армии и медленно отвернулся. Александр, ощущая непривычную робость, сделал было шаг, чтобы обойти кошевого и стать с ним опять лицом к лицу, но не решился. От фигуры Калнышевского веяло необычной силой и властностью.
– Надо возвращаться, – повторил Александр тихо.
Калнышевский отрицательно качнул головой и сел. Он сидел не поворачиваясь и глядя в одну сторону.
– Отец велел передать тебе фруктов, – снова заговорил Александр, чувствуя, что его голос начинает дрожать, не в состоянии пробить броню молчания кошевого. – Я купил у торговцев даже заморских…
– Можешь оставить, – ответил Калнышевский, – но мне они не понадобятся.
– Но почему? – удивился Александр.
– Я двадцать пять лет сидел в земляной яме, – ответил Калнышевский глухо. – Питался тухлым мясом и гнилой репой. Да, теперь я могу уйти. Но не уйду. Так и скажи отцу. Он поймет. Скажи: и пойманный лев – еще лев!
Александр не осмелился перечить и тихонько попятился. Затем, повинуясь внезапному импульсу, повернулся:
– Скажи, есть ли смысл держать в руке пистоль и саблю? Может, правы те, кто уходит в пещеры, в леса, пустыни? Среди моих пращуров были священники, были монахи…
– Я знавал их, – ответил Калнышевский. Он смотрел в упор, глаза были как у большого орла. – Ты хочешь уйти в монастырь?
– Да.
– Из-за растоптанной любви?
Александр вздрогнул:
– Откуда ты знаешь?
– Это нетрудно, – проворчал последний кошевой, – все вы в этом телячьем возрасте идете в монастырь из-за того, что прищемите палец… Серьезные причины будут потом, когда становитесь старше… Нет, в тебе слишком много ярости, ее нельзя нести в монастырь. Иначе взорвешь его ко всем чертям. Поработай сперва в мире, сынок! Разгреби грязь людскую. Поработай на людей! А спасти свою душу успеешь. Ты из тех, кто ухитряется пронести ее чистой, через какое бы болото ни шел…
Он отвернулся, уже забыв о молодом офицере. Взгляд его был устремлен поверх свинцово-серых тяжелых волн Северного моря. Там, далеко за виднокраем, была его Украина, которая ныне именовалась Малороссией. И где украинский язык был запрещен.
Засядько попятился, не сводя зачарованного взгляда с богатырской фигуры последнего запорожца. Потом пошел, постоянно оглядываясь через плечо. В душе был благоговейный страх. Впервые видел человека, который так подавляюще явно превосходил его самого.