Борг дважды провел руками по короткой стрижке седеющих волос и крепко растер уши.
– Не понимаю…
– Я еще не разработал все в деталях, но уверен, что это единственный способ тайно провести такую операцию.
– Так иди и разрабатывай все детали.
– Но ты хотел вывести меня из дела.
– М-да… – Борг нерешительно склонил голову с одной стороны на другую. – Если я введу в операцию опытного человека, чтобы заменить тебя, то и его могут вычислить.
– А если будет введен неизвестный, то он будет и неопытен.
– Плюс к тому, я не уверен, есть ли такой опытный или знающий, который может справиться с делом не хуже тебя. И есть кое-что еще, чего ты не знаешь.
Они остановились перед макетом ядерного реактора.
– Ну? – спросил Дикштейн.
– Мы получили донесение из Каттара. Русские теперь помогают им. И мы должны поторопиться, Дикштейн. Я не могу позволить оттяжек, а изменение наших планов неминуемо будет связано с задержкой.
– Устроит ли ноябрь?
Борг кивнул.
– Почти. – Видно было, что он принял определенное решение. – Хорошо. Я оставляю тебя в деле. Но действовать тебе придется очень скрытно, погореть ты не должен.
Дикштейн широко ухмыльнулся и хлопнул Борга по спине.
– Ты настоящий друг, Пьер. Можешь не беспокоиться, я их обведу вокруг пальца.
Борг нахмурился.
– Что это с тобой? Улыбка так и не сползает у тебя с физиономии.
– Только из-за твоего лицезрения. Твоя физиономия возбуждающе действует на меня. Твое радостное отношение к миру просто заразительно. А когда ты улыбаешься, Пьер, весь мир смеется вместе с тобой.
– Ну, ты совсем рехнулся, – буркнул Борг.
Пьер Борг мог быть вульгарным, бесцеремонным, злым и надоедливым, но далеко не глупым. «Может, он и сукин сын, – говаривали о нем, – но чертовски умный сукин сын». К тому времени, когда они расстались, он догадался, что в жизни Ната Дикштейна произошло что-то важное.
Он размышлял на эту тему, возвращаясь в израильское посольство в Палас-Грин в Кенсингтоне. За те двадцать лет, когда они впервые встретились, Дикштейн почти не менялся. Его внутренняя сила исключительно редко давала о себе знать. Он всегда был тих и сдержан; неизменно выглядел как безработный банковский клерк, и, не считая редких проявлений его едкого циничного ума, он был, скорее, застенчив и молчалив.
До сегодняшнего дня.
На первых минутах встречи он был в привычном для себя облике – сдержан и замкнут. Но ближе к концу он предстал в роли типичного беззаботного воробья-кокни, какие шествуют по экранам голливудских фильмов.
Борг должен разобраться, в чем причина.
Он многое мог стерпеть от большинства своих агентов. Если дела у агента шли успешно и он работал эффективно и с отдачей, он мог позволить себе быть нервным, агрессивным, непослушным и даже проявлять садистские наклонности – лишь бы Борг знал об этом. Он мог позволить им ошибки, но не мог позволить себе иметь дело с чем-то непонятным и неизвестным. Он не может полностью доверять Дикштейну, пока не поймет, в чем причина происшедших в нем изменений. Вот и все. В принципе он не возражал, если у кого-то из его агентов появится радостное отношение к миру.