– Она оставила мне и моим кузенам процентные бумаги – по сорок тысяч долларов каждому на обучение в колледже и расходы, – но после того, как с ней случился удар, она завещала дом и все оставшееся имущество Епископальной церкви. На деньги бабушки был построен новый дом для пастора, а мама и ее брат не получили ни цента.
– Печально, – покачал головой Умберто.
– Вину свою я чувствую! – сказала я, ударив ладонью по пластмассовому столу. – Я должна была тратить деньги согласно ее воле, или они шли опять же на церковь. Естественно, что мама негодовала на то, что деньги, по праву принадлежавшие ей, шли на меня!
Еще до смерти бабушки мы с мамой беспрестанно спорили: я обязательно должна была сломать себе шею, катаясь на лошади! Не лучше ли мне научиться готовить лазанью, чем выходить на яхте в неспокойное море? Моим обычным ответом было: «Со мной все будет в порядке!» Чем больше мама пыталась оградить меня от опасностей, тем более опрометчивой становилась я, а мой отец, наблюдая за нами, хранил молчание.
Но бабушкино завещание, его вопиющая несправедливость расширили наметившуюся в наших отношениях трещину до гигантских размеров.
Из-за теплого, влажного воздуха, из-за того, что я много говорила, в горле у меня запершило, и я выпила три стакана охлажденного чая подряд. Когда мы уже снова сидели в машине, Умберто обратился ко мне.
– Не удивительно, что между тобой и твоей матерью такие напряженные отношения.
Я вынуждена была с грустью признать это.
– После окончания колледжа я четыре года посылала ей тысячу долларов в месяц, это как-то сглаживало наши отношения. А теперь у нее есть свой магазинчик, и, по крайней мере, я чувствую, что мы с ней равны.
Он взял мою руку и не выпускал ее до конца поездки.
Я почувствовала облегчение, когда мы прибыли на Сахарный остров. В отличие от особняка Изабеллы, ее дом на острове был скромным и уютным, с удобной плетеной мебелью, не боявшейся сырости. Это было двухэтажное розовое здание с широкими крытыми балконами. Хозяйская спальня и оба балкона смотрели на море. Снаружи вьющаяся дорожка, окаймленная тропическими цветами и затененная деревьями, вела к пятидесятифутовому бассейну с кабинкой для переодевания. Рядом с бассейном располагался домик для слуг – на случай, когда здесь жила вся семья.
Первые несколько дней мы только загорали и занимались любовью. Если бы мне сказали, что я смогу столько спать, я бы не поверила.
– Видишь, как ты устала, – сказал Умберто. – Тебе нужно меньше работать.
Я ни словом не обмолвилась о том, что нарушало мое спокойствие: я все время думала о посланиях Ника и о том, как он проводит праздники. Во время одной из моих прогулок без Умберто я обнаружила телефонную будку и позвонила Нику домой. Я услышала его голос на автоответчике: «Так, так, так, не нужно хныкать, если нечего сказать, пришлите выпить». С ним все в порядке, подумала я, улыбаясь. Но я-то хороша! Уехала за три тысячи миль и места себе не нахожу.