— Ясно. Жду вас у себя в кабинете. Пропуск я выпишу. Если хотите жить — не задерживайтесь.
Турецкий дал отбой.
Юдин некоторое время держал трубку в руке, тупо на нее таращась, затем тряхнул головой, словно выходя из забытья, сунул телефон в карман и завел машину.
…Через сорок пять минут он приоткрыл дверь кабинета Турецкого и просунул в щель голову:
— Можно к вам?
Александр Борисович оторвал взгляд от бумаг, посмотрел на взлохмаченную и окровавленную голову Юдина, прищурился и сказал:
— А, Юдин. Заходите. Стучать вас не учили?
— Извините, — промямлил Юдин, слегка покраснев. — Я… я сегодня сам не свой.
Он вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь. Турецкий указал ему на стул напротив себя. Юдин кивнул, робко прошел к стулу и сел, сведя колени вместе и сунув между ними ладони, как смущенная школьница.
Александр Борисович посмотрел на него, чуть склонив голову. Выглядел Юдин скверно — побитый, исцарапанный, испуганный.
— Может, вызвать вам врача? — осторожно спросил Турецкий.
Юдин вздрогнул и поднял глаза на следователя:
— Что? Врача? — Он покачал головой: — Нет, не надо врача. Со здоровьем у меня все в порядке.
— Ну раз так — давайте рассказывайте. Только не торопясь и по порядку.
Юдин еще некоторое время молчал, собираясь с мыслями, потом заговорил:
— Дело было месяца полтора-два назад. Однажды Дубинин вызвал меня к себе и стал расспрашивать о Елене Сергеевне. Вернее, о наших с ней отношениях и о том, что я о ней думаю. Я сказал, что уважаю и ценю Елену Сергеевну. Тогда Дубинин стал говорить о том, что Канунникова — умная и талантливая женщина, но что из-за ее дурацких принципов наша партия может не пройти в Думу и вообще развалиться. Потом…
Юдин перевел дух, провел ладонью по глазам и продолжил:
— Потом он спросил меня: что важнее — жизнь и благополучие одной женщины, даже такой талантливой, как Канунникова, или существование партии, благодаря которой миллионы людей дышат чистым воздухом. Я сказал, что партия, конечно, важнее. Дубинин долго смотрел на меня, а потом вдруг заговорил о том, что Елена Сергеевна из лидера партии, из движущей силы превратилась в тормоз. — Юдин поднял взгляд на Турецкого, и во взгляде этом была боль. — Понимаете, Александр Борисович, он так убедительно это говорил, что я не мог не согласиться. И тогда он вдруг спросил… Он спросил, не хочу ли я заработать. Я сказал, что да, хочу…
Юдин замолчал. Какое-то время он сидел молча, уставившись в одну точку прямо перед собой, потом повел плечами, как будто ему внезапно стало холодно, и снова поднял взгляд на Турецкого: