— Куда его ранили?
— В грудь, не чаю уж живым довести. Вот матушке будет горе, если молодой барин помрет. Один он у нее на свете, можно сказать, свет очей! Дохтура лечили, лечили, да видно не смогли с раной совладать, домой помирать отпустили. Эх, грехи наши тяжкие, и за что люди такое страдание друг другу делают.
— Ничего, может еще и выздоровеет, — сказал я, — парень он молодой, здоровый.
— Кабы так, только, боюсь, не довезу живым. Что барыне тогда скажу…
— А далеко ваша деревня?
— Теперь уже близко. Думаю, до ночи доедем. А вы, барин, куда направляетесь?
— Нам далеко добираться, пешком не дойти. Вот оказались без лошадей, да еще и товарищ заболел.
— Это плохо в дороге хворать, не рана у него?
— Нет, просто измучился и ноги стер. Не знаешь, далеко до ближайшего села?
— Скоро будем. Село не село, церковь у них еще в прошлом годе сгорела, но трактир есть, можно чая попить и обогреться.
— Вот и хорошо. Я заодно твоего барина посмотрю, может, помогу чем.
— Так ты что, не барин, а лекарь? — сразу перешел на ты, Савельич.
— Вроде того.
— Нет, ты моему Петру Андреичу не поможешь, его хорошие дохтура лечили, из немцев, и то, видать, отказались.
Выходило, что молодого человека звали так же как пушкинского Гринева из повести «Капитанская дочка», Петром. Это меня развеселило, и я спросил Савельича, не Гринев ли фамилия его барина.
— Нет, мы Кологривовы, — ответил он. — А про Гриневых я даже и не слышал.
— И каков твой барин, строг? — спросил я, вдосталь насмотревшись на крепостников.
— Голубь, — прочувственно ответил возница, — мухи не обидит, а в бою храбр. Сам видел, как Петр Андреич на француза в рост шел. Да видно, такие как он, долго не живут. Эх, грехи наши! — по привычки добавил он и опять перекрестился.
Мы уже въезжали в большую деревню, пострадавшую если не от войны, то от пожаров. На улице как гнилые зубы чернели сгоревшие дома.
— Это и есть Ивантеевка, — сказал Савельич. — Отсель да Кологривовки всего двадцать верст. Считай, почти приехали.
— Где здесь трактир? — спросил я.
— Скоро будет, на том выезде, — ответил он, махнув кнутовищем вдоль дороги.
Трактир помещался во вполне пристойной избе. Он был даже с коновязью. Я спрыгнул с козел и, не беспокоя болящих, пошел договариваться о постое. Навстречу вышел хозяин, человек с полным, сонным лицом. Оценив одним взглядом мое непонятное, но явно не дорогое платье, сдержано поклонился. Поздоровавшись, я спросил комнату. Трактирщик задумался, похоже, хотел отказать, но вид дорогого оружия поставил его в сомнение относительно моей кредитоспособности и он, недовольно качая головой, повел меня показывать комнату.