* * *
О своем намерении прибыть в Кармейранский замок кавалер де Моморон возвестил около середины января. После ряда осложнений, не раз грозивших ему опасностью, его рана понемногу зарубцевалась. Поначалу он настолько растравил ее небрежным уходом, что, казалось, надо будет прибегнуть к крайним мерам, и мсье Де Моморону приходилось считаться с перспективой вернуться на свою галеру снабженным честной деревянной ногой. Разумеется, он гордо гремел бы ею по настилу своей кормовой рубки, ибо непостыдно стать хромым, одноруким или безногим на службе его величества; однако кавалер де Моморон предпочитал сохранить все четыре конечности, чтобы они послужили ему еще лучше прежнего, когда тому представится случай. И вот, начав с того, что рану свою он лечил небрежно и поступал в этом как ему вздумается, он, в конце концов, видя, что дело портится, принялся точнее следовать советам хирургов и исполнять их предписания, против каковых сперва восставал. Эта запоздалая послушливость уберегала его от худшего, но не избавила от долгих страданий. Наконец, он над ними восторжествовал и, хоть и не мог еще ходить свободно, был в состоянии пройтись несколько шагов, опираясь на две палки и поддерживаемый под мышки своими турецкими невольниками, верным Али и верным Гассаном.
В таком-то виде ему и предстояло прибыть в скором времени в Кармейран, в обществе, само собой, неизменного Паламеда д'Эскандо, с которым он отнюдь не имел в виду разлучаться, благо отец, мсье д'Эскандо Урод, доверил его ему как на суше, так и на море, дабы он воспитал его прямым дворянином и дельным офицером. Мсье де Моморон скромно сознавался, что этой двойной цели он достиг не вполне. Правда, молодой Паламед д'Эскандо свыкся с морем и приобрел познания в мореходстве; кроме того, он хорошо держал себя перед лицом врага, но подчиняться дисциплине был склонен несравненно менее, нежели предписывать ее другим. На судне он был ленив и нерачителен и старался как можно меньше утруждать себя, всячески уклоняясь от работы и, будучи уличен в какой-либо вине, не стеснялся валить ее на других, выгораживая себя ложью, каковую полагал убедительной, и ужимками, каковые считал неотразимыми, настолько был уверен в своих прелестях хорошенького мальчика и в своих повадках щеголихи. В этом Паламед был неподражаем, равно как никто бы его не превзошел в умении наряжаться. Увидев его теперь, его отец, мсье д'Эскандо Урод, с трудом бы узнал в этом выхоленном, расчесанном, надушенном и расфранченном красавчике краснощекого и непоседливого сорванца, которого он вручал мсье де Моморону. И все же, несмотря на все свое ломание и жеманство, Паламед на сто верст отдавал дворянством, и мсье де Моморон вполне с этим соглашался. Такой, как он был, Паламед делал ему честь, и похвалы, которые он слышал отовсюду этому красивому личику, радовали ему сердце.