— Здрасте. А ты чего тут делаешь?
— Мамка кашу есть зовет. Остынет, грит.
— Так, накормили меня уже вроде.
— Не, не накормили, — мотнул головой паренек. — Я, как вы ругались, со двора слышал. Ну, и сказал мамке, что коли в поход на половцев не пустит, я совсем с тобой уйду.
— Молодец, — невесело хмыкнул Олег. — А мое мнение хоть кого-нибудь интересует?
— Ну, так пойдем, каша на столе, малые ужо поели, мамка разрешила.
— Ладно, пойдем…
Людмила сидела за столом с красными глазами — то ли плакала, то ли просто перенервничала. Сидела и пила хмельной мед из уродливой кружки. Увидев мужчин, налила себе еще, усмехнулась:
— Нагулялись, вояки? Ну, так садитесь, снедайте. Всё едино этим любое дело заканчивается.
Олег, с сомнением поглядывая в ее сторону, опять сел во главу стола, достал ложку.
— А малые где?
— Спят уже, чего им в темноте сидеть?
— Это верно, — согласился Середин и первым запустил инструмент в горшок.
— И зачем мы вас токмо рожаем, брюхо рвем? — глядя куда-то в темноту над полатями, спросила себя Людмила. — Зачем рожать, растить, коли вы так и норовите за Калинов мост отринуться? Живот свой на чужбине сложить, кровушкой своею степь напоить? Неправильно мир сей сложен. Нельзя, нельзя мужиков до власти допускать. Вам чуть волю дай — так и норовите глотки друг другу порезать. Почто? Ужели миром решить нельзя? Эх вы, защитнички. Вы хоть раз слезы материнские сосчитать пытались? Сколько же их из-за вас налилось… Сказывают, целое море-окиян собралось, соленое…
* * *
Одинец внял словам ведуна и следующим утром разжигал кузню уже в кольчуге, под которой темнел толстый жаркий войлок. Так и работал без всяких скидок два дня подряд: качал меха, расплющивал криницу в железный слиток, расковывал его, калил в костной муке. Работы было много: Олегу надоело рисковать непокрытой головой во всякого рода передрягах, и он решил сковать два шишака с полумасками и широкой бармицей вокруг всего шлема. На бармицу он распустил кольчугу Святогора — всё едино на спине попорчена. При дележе добычи она досталась Олегу. Кольчугу и куяк другого конокрада получил Малюта в обмен на претензии на прочее добро, а последнюю кольчугу с гордостью напялил Лабута. Затем требовалось сковать наконечники для рогатины — своей Середин всё еще не обзавелся.
Закончив заниматься железом, ведун всерьез взялся за парня: учил его держать меч и щит, не бояться остаться одному против нескольких противников и держать строй, когда рядом стоят товарищи по оружию, не рубить из-за головы, чтобы не зацепить своих же, стоящих позади. Учил тому, что для самого еще совсем недавно было тайной — удару рогатиной по врагу на всем скаку. Колол Одинец, естественно, не боевым копьем, а просто тяжелой длинной палкой в висящее на высоком дрыне соломенное чучело. Да и сам Олег, кстати, потренировался. И не просто — а в бриганте, подаренной киевским князем. Тоже начал к доспеху привыкать.