Голос удалялся и удалялся, пока не прозвучал откуда-то из-за препятствия. Хлопнула дверь — и впервые вместо удушливого дыма и озноба Олег ощутил приятный дымок и пышущий от печи жар. Даже отек с глаз вроде бы спал, и он смог осмотреть помещение не через щелочку между веками, а просто раскрытыми глазами.
Разумеется, за ночь в бане не изменилось ничего: три полка на разной высоте, пара лавок вдоль стен, три шайки на полу, большой медный котел с водой над полыхающим очагом. Сизый дым, поднимаясь вверх, стлался под потолком и неторопливо выползал в продых над дверью.
Створка приоткрылась, пропуская внутрь ту самую остроносую девицу, что вчера выносила ему из дома ведро с водой. Она присела перед очагом, поворошила палочкой угли, подбросила с пола еще несколько поленьев.
— Это ты, что ли, Даромила? — с легкой хрипотцой поинтересовался ведун. — Ты волхва позвала?
— Радша лихоманку твою со двора к реке уманил, — ответила та. — Ныне тебе легче станет.
— Спасибо тебе, красавица, — прикрыл глаза Середин.
— Меня батюшка с кашей к тебе послал. Сказывал печь затопить, коли остыла, — выпрямилась девушка. — Я и увидела, как ты в беспамятстве мечешься.
— Спасибо, — повторил Олег. — А где каша, кстати?
— Остыла, небось, уже… — Даромила подошла ближе, наклонилась и подняла откуда-то глубокую деревянную миску, до краев полную коричневатых крупинок ячки. Там же лежали и три ровных кубика мяса с тонкими прожилками.
— Ничего, — приободрился ведун, пытаясь сесть. — Лучше холодная каша, чем горячий голод.
— Дай помогу… — наклонилась вперед девушка. Они едва не столкнулись лбами, но Даромила резко отвернулась, и Олег получил по щеке шлепок толстой тяжелой косой. И вдруг подумал, что для двадцати лет, на которые выглядела помощница, она уж слишком засиделась в девках. Старая дева уже, можно сказать. Обычно замуж на Руси лет этак в пятнадцать, шестнадцать, ну, в семнадцать выдают. Редко когда позднее.
— Благодарю, красавица. Что бы я без тебя делал? — От перемещения в вертикальное положение у Середина закружилась голова, и он понял, что встать пока не сможет. По крайней мере, в ближайшие пару часов, пока хорошенько не подкрепится и окончательно, не придет в себя.
— Слушай, милая. Сделай доброе дело, принеси ложку. Она на поясе. Вон, поверх сумок у печи лежит.[2]
Даромила кивнула, сходила к печи, расстегнула чехольчик, достала главный инструмент всякого русского человека:
— Ух ты! С самоцветами! Дорогая, наверное?
— Уж какая есть. — Олег принял от нее ложку, тут же подцепил и перекинул в рот все три мясных кусочка, прожевал, потом принялся торопливо черпать чуть теплую кашу.