– А, друзья мои... – только и сказал Жерар, едва мы вошли. Потянулся за новой бутылкой, едва не опрокинув со стола стаканы. Накрыто было на троих, он и впрямь нас ждал.
– Что-то случилось, ваше святейшество? – спросил Антуан.
– Что-то случилось... – задумчиво повторил епископ, будто во фразе был скрыт непостижимый нам смысл. – Нет... нет, Антуан...
Нам он бокалы наполнил до краев, себе – едва наполовину.
– Мне не доводилось еще видеть лиц столь высокого сана в столь... сложном состоянии, – сказал Антуан, садясь. Вроде бы мягко сказал, но с укоризной – и Жерар ее почувствовал.
– Да, не пристало... – произнес он, глядя на бокал. – Не пристало, и все-таки... Как ваши поиски? Антуан пожал плечами.
– Ищем, – вставил я.
– Как этот юноша, Петер? – продолжил Жерар.
– Мне кажется, что он и впрямь исцелен, – сказал Антуан. – Да, он слаб, как любой человек после тяжкой болезни, но это слабость жизни, а не бессилие смерти.
Жерар кивнул и осушил свой бокал. Посмотрел на Антуана тяжелым взглядом.
Глаза у него были красные, усталые.
– Каждый раз, когда мне удается исцелить человека... – Он замолчал. И продолжил, будто проглотив часть фразы:
– Почему именно его?
Я понял. И Антуан понял... вздохнул и взял свой бокал.
– На все – Его воля, – сказал Жерар. – Но почему я должен делать выбор, кого спасти от смерти, а кому дать лишь слова утешения? Иногда мне кажется, что эта ноша... она слишком тяжела для меня.
– Мы все несем это бремя, – сказал Антуан.
– Все ли? – Жерар приподнял брови.
– Когда я был на войне, – тихо сказал Антуан, – мне тоже приходилось делать выбор. Страшный выбор: кому жить, а кому – умирать.
Жерар покачал головой:
– Одно дело – нести смерть, другое – жизнь. Каждый раз, когда мне удается исцелить страждущего, я... – он развел руками, – словно разбиваюсь на части.
Пройдет неделя или две, прежде чем я смогу помочь кому-то еще. За это время ко мне подойдут такие же несчастные люди, молящие об исцелении! А я ничего не смогу им дать...
Антуан протянул руку, коснулся ладони Жерара. Странная это была картина дряхлый старик, утешающий сильного, здорового, по всей Державе прославленного епископа. Как-то незаметно Антуан перешел на «ты», будто это он был призван дарить людям утешение и покой.
– А что можем дать мы, Жерар? Ведь в каждом живущем есть волшебное и удивительное, которое он может подарить миру. Великое счастье – найти это чудо, узнать, чем владеешь. Многие смотрят в свою душу до самой смерти, но не в силах разглядеть дарованное им. Многие поленились смотреть. Еще больше тех, кто испугался даже обратить взгляд внутрь. Но на что жалуешься ты, Жерар? На то, что не можешь исцелить всех больных и накормить всех голодных? Так разве это в человеческих силах? Плотник может возвести дом, может построить деревню, но самому искусному плотнику не построить в одиночку целый город. Моряк переплывет океан, увидит дальние земли и сойдет на холодные берега, где никогда еще не ступала нога человека. Но самому прославленному капитану не побывать на каждом острове и не пересечь все моря. Бесталанный и ленивый сетует, что жизнь его прошла мимо... в молодости жалуется на трудное детство, в зрелости – на тяжелую юность, в старости – на унылую зрелость. Его вина – в нем самом, но он достоин жалости. А на что жалуешься ты, Жерар? Хватило бы тебе ста жизней? Тысячи?