Деяния людей, подобных Ракни сэконунгу, не обсуждают. Так не обсуждают поступки древних героев: о них просто рассказывают, и всё. Дела героев и сами они слишком значительны, чтобы ругать их или хвалить. Для них нет обыденной мерки, и Ракни ныне встал с ними в рост. Убей он Вагна, и сага о его мести отправилась бы в путь от очага к очагу – великое и страшное дело, не всякому по плечу, угрюмая и громкая слава, что притянула бы к нему немало сердец!.. И всё-таки он сделал по-своему, Ракни, самый непреклонный мститель из всех ступавших на палубу корабля. Ракни, Переломивший Судьбу. Ракни, разорвавший пряжу норн и поднявшийся над здравым смыслом обыкновенных людей… Ибо отказаться от мести может поистине лишь величайший герой. Которому никто не указ, – ни люди, ни Боги, ни судьба. Даже Оттар не помышлял о подобном, а уж как он хвалил Вагна и сожалел, что тому придется погибнуть!.. Ракни прошёл этот шаг за него и за себя. Но вот если бы Оттар не замёрз во льду, погубленный ничтожной местью раба… Как знать, что теперь совершилось бы на берегу? Как знать?..
А когда все двинулись к дому, Хельги приметил в сторонке Луга, почему-то не торопившегося в тепло. Хельги взял его за плечо. Ирландец нехотя обернулся, и Хельги увидел: по щекам монаха, застревая в рыжей густой бороде, скатывались слёзы.
– Б’ионтэх ан фиар э, – трудно глотая, выговорил Луг. – Это был человек. Это был человек…
28. Беспределен тот океан…
Мать рассказывала Хельги и такое, о чём редко рассказывают сыновьям. Наверное, она считала его совсем уже взрослым и способным понять. А может, просто не с кем было поделиться.
В самое первое утро на корабле у отца она откинула полог и выбралась из палатки наружу… Это было дивное утро; солнце только что встало из-за великой реки, и дальний берег дрожал в сизом тумане. Корабль с вечера стоял на якорях, и люди спали на берегу – все, кроме отца, матери и сторожей. А рано утром и отец ушёл на совет к князю, и мать проснулась одна.
Она кое-как пригладила растрёпанные волосы и посмотрела за борт. Хотелось умыться, но мать впервые была на корабле и боялась насмешить сторожей, глядевших с кормы. Ведёрко с верёвкой так и не попалось ей на глаза, и она осторожно двинулась к сходням. Совсем молоденькая девочка, всего-то от роду шестнадцати зим. Или лет, как они считали там, в Гардарики. Всего-то на год постарше, чем был теперь её сын.
Когда она проходила мимо сторожей, одному из них показалось, что она смотрела по сторонам очень уж высокомерно. Мог ли уразуметь безусый мальчишка, что не будет иного взгляда у несчастной рабыни, сжимавшей остатки покалеченной гордости в слабеньком кулачке! Ведь она не родилась невольницей, мать. И мечтала, свободная, достаться единому, кто растопит неуступчивое девичье сердце… а не тому вовсе, у кого звонче брякнет кошель!..