После случившегося несколько мгновений назад. После того, как она решилась не удерживать, а оттолкнуть. Любой ценой. Что она оставляет себе, что? Ребенка, который ее опозорит? Да и чушь это, что первый раз никогда не проходит впустую. И очень даже может получиться так, что Ларда сейчас действительно ославит себя ради твоего счастья, а ей за это даже ребенка не достанется! Причем наверняка она все понимает не хуже, чем ты, но наверняка же и сделает как пригрозила. Ну, скажи ей, что уходишь к другой, скажи! Молчишь? А эта другая, между прочим, за тобой в Прорву ходила… Что же делать, что, что?! Проклинать судьбу и свою раздвоенную душу? Молиться кому угодно – хоть утонувшему во Мгле древнему идолу, хоть адским бесам, хоть длиннозубым людоедским божкам – чтобы избавили от пытки необходимостью выбора, чтобы решили твою судьбу за тебя? А пока ты будешь молиться невесть кому, твою судьбу решит Ларда – ценой собственного позора.
Тем временем девчонка разглядела-таки в скудном свете гаснущего очага брошенный неподалеку Лефов железный бивень для увечной руки. Чтобы схватить увиденное, Ларде пришлось перегнуться через Лефа, на миг прижавшись левой грудью к его плечу. И даже этого краткого прикосновения хватило парню, чтобы почувствовать там, за тугой горячей округлостью, бешеные удары Лардиного сердца. Почувствовать и очнуться.
Он успел схватить девчонку за руку. Рванулась – не выпустил; попробовала драться свободной рукой – скорчился, пряча лицо, но все же не выпустил.
– Ты погоди, ты послушай! Я же не могу сейчас, когда Истовые всем смерти хотят! Как же я вас брошу? Вот справимся с серыми, и сразу уйду. Хорошо?
Леф почувствовал, как обмякает Лардина рука, и осторожно разжал пальцы. Несколько мгновений девчонка сосредоточенно думала. Потом сказала:
– Клянись. Моей жизнью и вот им, – она осторожно прикоснулась к своему животу.
К счастью, Леф догадался о смысле этого прикосновения прежде, чем успел послушно ляпнуть что-нибудь вроде «клянусь твоей жизнью и животом».
– Вами обоими клянусь, что уйду, – сказал он, помедлив. – Довольна?
Ларда молча положила на пол железный бивень, поднялась, пошла к очагу. Устало привалившись к стене, Леф следил, как она возится там, подкладывая дрова и горючие камни, как играют на ее коже крепнущие теплые блики… Ему вдруг пришло в голову, что раз память проснулась сама, то ходьба через серый туман больше не причинит ему никакого ущерба и, значит, можно не выбирать. Можно бывать там и бывать тут – дней, скажем, двадцать с Рюни, потом с Лардой, потом опять с Рюни… Придуманное показалось ему до того гадким, что он затряс головой, замычал, словно от зубной боли. Ларда коротко оглянулась на это мычание, но ничего не спросила, только буркнула с неодобрением: