— Благородная Кассандра, это и нам известно, бедным, ослепленным смертным! — с насмешкой проговорила фрейлина. — Конечно, немалую беду он нам готовит, делая народ слишком умным; но подождем, дай время освоиться ему в нашем кругу!.. Это правда, он угрюм, разговор его слишком суров сравнительно с элегантным тоном нашего светлейшего… Но, милочка Люси, заставить улыбнуться этот рот, пробить эту гордую броню, вышвырнуть за окно все эти пресловутые намерения и единственно с помощью любви — вот было бы блаженство!
— Попробуй только побожиться! — возразила блондинка, исчезая за дверью своей комнаты; фрейлина, зарумянившись, отправилась далее.
Баронесса Флери, незамеченная, шла за ними по мягкому ковру и окидывала молодую девушку долгим, насмешливо-сострадательным взглядом.
Прекрасная баронесса быстро снарядилась для прогулки, и вместе с кавалерами направилась в переднюю. Двери музыкального салона были открыты. Она быстро вошла туда с сердито нахмуренным лбом, — сегодня она внезапно отозвана была от своих обычных утренних занятий музыкой и забыла закрыть флигель.
— О нет, моя милейшая, — возразил князь, когда она взялась за крышку, — минута слишком удобна для меня, флигель открыт и ноты на пюпитре, — прошу вас, только одну пьесу, вам известна моя слабость к Листу и Шопену!
Баронесса усмехнулась, сдернула перчатки, бросила на стул шляпу и села за рояль. Она отложила в сторону ноты и начала прелюдию.
Ослепительно красива была в это время эта женщина. Гибкие руки ее быстро летали по клавишам, голова откинута была назад, глаза сияли обворожительным блеском.
Мужчины тихо столпились в дверях. Португалец оставил комнату и, спустившись со ступеней подъезда, остановился под померанцовыми деревьями, украшавшими усыпанную песком площадку. Руки его были сложены и грудь высоко поднималась… Место, где он стоял, аллея, тянувшаяся и за решетку сада, и далее, по ту сторону стены, низменные луга, поросшие кустарником, и эта цепь отвесных утесов, позлащенных заходящим солнцем, — вид всей этой местности пробуждал в душе его горькие, тяжелые ощущения. И вспомнилось ему, как, обвиняемый в поджоге, дерзкий демагог, шел он по этим местам и рядом с ним — величественная, молчаливая фигура его несчастного брата, несшего уже смерть в своей груди.
… Немало времени пронеслось с того дня, но ничто в мире не изгладит из сердца его той ночи, когда таким ужасным образом надсмеялись над любовью дорогого ему существа… И тогда неслись по воздуху переливающиеся аккорды Шопена; и такой же толпе жалких холопов, подобострастно гнущих перед ним теперь свою спину, отдан был приказ отправить обоих братьев!