— Верю.
Они сели в гостиной, разглядывая друг друга. Потом Анастасия вспыхнула и убежала в спальню, откуда вышла в черном вечернем платье, меняющем плотность и рисунок золотых и серебряных жил. Она действительно сохранила всю красоту и грацию, несмотря на прошедшие полвека с момента их расставания, и Грехов передал ей свои чувства в сложном и объемно-красочном слогане.
Хозяйка снова покраснела, но уже пришла в себя и начала относиться к ситуации с иронической грустью. Сходила на кухню, поставила цветы в вазу, а саму вазу водрузила на полку, где лежали раритеты дочери, Ольги Панкратовой-Берестовой, добытые ею в разных уголках космоса: «поющие глаза» с Орилоуха, два блестящих обломка тартарианского «камня», жемчуг и раковины с Танненбаума, кристалл санлунита с Меркурия.
«Ты не изменился,— перешла на пси-речь Анастасия.— Словно и не уходил».
«О нет, изменился,— с оттенком тоски и надежды возразил Грехов.— Ты даже представить не можешь, как я изменился. Чувственное восприятие человека ограниченно, даже интраморф не может воспринимать тонкие уровни материи ниже определенного молекулярного порога — электроны, протоны, кварки, а также более сложные и масштабные — галактики, их скопления, войды, а я научился видеть это, понимаешь? Сидя напротив, я вижу тебя всю — как тело, образ, личность и как систему кровеносных сосудов, нервных связей, сердце, легкие, почки, и еще глубже — сложный молекулярный конгломерат...»
Анастасия поежилась, потом рассмеялась.
«Ну и как это выглядит на молекулярном уровне?»
Габриэль засмеялся тоже.
«Я забыл, что и ты при надобности можешь видеть внутренние органы других людей. Да, я отвык от людей, от Земли, отвык от дома.— Он медленно продекламировал:
Сегодня, после многих лет разлуки,
Вернувшись в дом, где я когда-то рос,
Я чувствую, что все кругом — чужое».
«Это... страшно!» — прошептала Анастасия.
«О нет, это нормально. Я понимаю, все течет, все изменяется, все уходит, чтобы не вернуться никогда, но... все проходит, а мы — остаемся. И не стоит напрягаться, Стаей, я все прекрасно понижаю, я и ушел-то с Конструктором тогда больше потому, что ты все решила сама. Как Ратибор?»
«Ратибор есть Ратибор,— слабо улыбнулась Анастасия.— Я люблю его больше, чем он меня, но... иной доли не хочу. Что касается памяти... и возвращения... У твоего любимого Борхеса есть и такие строки:
А тут не нужно слов и мнимых прав,
всем, кто вокруг, ты издавна известен,
понятны и ущерб твой и печаль.
И это наш предел:
такими, верно, и предстанем небу —
не победители и не кумиры,