– У вас прямо слюнки текут, – сказала она. Этого, конечно, она видеть не могла, но зато, когда он смотрел ей в лицо, рот у него был слегка полуоткрыт, и кончик языка двигался за нижней губой.
– Я пошлю еще за одной ложкой, – предложила она.
– Не нужно. Я стану есть вашей.
Мэри еще не успела отодвинуть от него ложку подальше, как он схватил ее за руку. Открыв рот, он поднес ее руку с ложкой к своим губам. Лицо его утратило всякое выражение. Раздув ноздри, он жадно облизал ложку сначала изнутри, а потом, повернув руку Мэри за кисть, и снаружи.
Только мужчины могут превращать еду в наслаждение. Чтобы скрыть произведенное на нее впечатление, Мэри спросила:
– Откуда у вас этот шрам на руке?
Он взглянул на свои пальцы. По четырем из них пролегла глубокая дугообразная впадина, указательный палец был слегка искривлен.
– Мальчишкой я работал с лошадьми. – Все еще не отпуская ее руку, он заставил ее зачерпнуть и проглотить еще ложку. – Бывает больно, когда лошадь на тебя наступит.
Мэри попыталась хотя бы отдать ложку ему, но он не собирался ее брать. Он хотел держать ее за руку и принуждать ее – она просто поверить этому не могла – именно принуждать ее есть. Он поднес ложку к ее губам. Мэри сердито нахмурилась.
– Ешьте, – прошептал он, поглаживая большим пальцем нежную кожу ее кисти. – Вам необходима сила, которую дает пища.
Это было совершенно справедливо, но ее удивил его тон. Решив, что сопротивляться бесполезно, она проглотила еще ложку.
Уступив после этого ложку ей, Себастьян изменил положение. Теперь он полулежал у нее в ногах. Опершись на локоть, он улыбался ей своей самой противной улыбкой. Той самой улыбкой, которая говорила ей, что ему известно кое-что, чего не знает она.
Джилл громко кашлянула.
– Столько всего нужно гладить! – вздохнула она.
Себастьян, не обращая внимания на вздохи Джилл, улыбался, дожидаясь, пока Мэри покончит с пудингом. А она ела и размышляла, что он такое хотел ей сказать и для чего ему понадобилось принять такую интимную позу. Быть может, он хотел погубить ее репутацию? Так это ей и так было известно.
Беспокоило ли ее это? Право же, трудно сказать. Она уже однажды совершила преступление, и этот тяжкий грех в значительной степени изменил ее представления о многом. А ее обязанности экономки за многие годы научили ее по-другому оценивать порядочность и респектабельность. С точки зрения женщины, прислуги… преступницы все условности казались просто глупостью.
Другие вещи имели куда больше значения, и, если Себастьян предпочел развалиться на ее постели, внушая всем, что он ее любовник, она могла на это ответить только безразличным пожатием плеч.