— Я надеялась, вы не заметите.
Рука ее лежала у него на животе, и она ощутила судорожные сокращения мышц — это он боролся с хохотом. Пальцы его затряслись у ее лба, потом он уронил свою руку.
— Не замечу? Когда вы использовали меня вместо грелки или когда на мне были ваши руки?
— Мои руки… — Она снова покраснела, потому что сказала такую невероятную глупость.
Прошло довольно много времени, прежде чем заговорил он, да и тогда голос его вздрагивал и срывался. Однако он великодушно не обратил внимания на ее оплошность.
— Да я проснулся сразу же, как только ваш отмороженный палец коснулся моей ноги. Любой проснулся бы, если бы к его ноге приложили кусок льда. Вы мне доставили массу удовольствия, хотя, — он усмехнулся, — совсем не вашими ногами.
— Почему же вы не сказали?
— Вы так развлекались…
Это заставило ее сесть и выпрямиться.
— А вы нет?
Его рука опустилась ей на плечо и заставила снова лечь на тюфяк.
— Очень даже, Сора. Очень даже.
Она легла и лежала неподвижно, охваченная стыдом за свою прежнюю смелость. Уильям устроился рядом с ней. Одной мускулистой рукой он обнял ее за шею, другой за талию и прижал ее к себе так близко, что ритм его дыхания стал ритмом дыхания и для нее. Он просто держал ее, положив свой подбородок ей на голову, и согревал.
Напряженность улетучилась, осталось только огромное удовлетворение. Когда она припала головой к его груди, руки его принялись потихоньку потягивать ее за косу.
— Что вы делаете? — спросила она.
— Мне нравится запах ваших волос. Мне нравится их шелковистость, и я хочу, чтобы они были распущены, когда я буду любить вас.
Она попыталась снова стать холодной, но тепло его уже проникло внутрь ее, как наркотик, и мышцы больше не реагировали на мысленное возмущение.
— Вы не можете любить меня, — сказала она, но протест в ее словах звучал вяло.
— Именно поэтому вы легли со мной в постель, — резонно заметил он.
— Мне было холодно.
— И именно поэтому вы разбудили меня своими оледеневшими ногами.
— Я хотела согреть их.
— И именно потому, что холод не разбудил меня, вы касались меня руками, а когда и это не помогло, принялись целовать меня. Вы хотели, чтобы я проснулся и ожил. Вас не интересуют мои губы?
— Ваши губы?
— Всех других частей моего тела вы уже коснулись.
— Только не ваших ног, — с негодованием возразила она.
— Я остановил вас прежде, чем вы смогли зайти так далеко, — заметил он.
Ей стало жалко себя, она не могла оправдать проявленное к его телу любопытство тем очевидным объяснением, что она слепа и никогда его не видела. Он все еще не подозревал этого. Он и не мог подумать об этом, потому что считал, что она передвигается и работает с уверенностью зрячего человека. Это было ей лестно, но объяснить ему все было трудно.