Он внимательно выслушал, поддакивая.
– So, so, na ja, schon[87].
А потом велел ей раздеться.
Она без стеснения расстегнула блузку, бюстгальтер, молнии. Эвен проверил ее артериальное давление.
– Давайте послушаем сердце, – сказал он и положил свою большую косматую голову на ее обнаженную грудь – так, что у нее мурашки пробежали по спине.
– Что это такое?! – воскликнула она. – Для этого существует стетоскоп, что за дикие порядки?
А когда женщина дернулась, Эвен взял ее руки, как в клещи, и внимательно вслушивался в ритм ее сердца, и она почувствовала, как щекотят ее кожу ресницы врача. Наконец он разрешил ей одеться и, улыбаясь, сказал:
– Ach, so alt und so dumm ist noch immer dies Wesen…[88]
И выписал ей успокаивающие лекарства, хотя она дергала его за рукав, обиженная его грубыми словами.
– Вы что? По какому праву?! – кричала она.
Эвен встал, погладил ее по плечу и, немного по-польски, немного по-немецки, успокаивающе сказал:
– Ничего, ничего… не сердиться так. Не злиться. Nicht immer so grцllen[89], – ему показалось, что женщина хочет заплакать.
Она поспешно надевала блузку.
– Что вы ко мне пристаете! Ich grolle nicht[90]. Вы ведете себя как шарлатан.
Эвен внимательно наблюдал за ней, потому что вся ее жизнь, наполненная отчаянием, была написана у нее на лице, и в конце концов сказал:
– Mehr Ruhe. Спокойно, спокойно… Und so eine wunderschцne Nase haben Wir…[91]
И она пришла к нему еще раз, через неделю… Потом через какое-то время написала, что хочет снова нанести ему визит, он послал телеграмму, что ждет. Но она не пришла. Умерла, думая о нем, второй раз в жизни будучи счастлива. И без конца повторяла его слова: «Ruhe… Ruhe… mein Kind»[92].
Да и что другое он мог сказать этой старой женщине, которая в конце концов поняла, что жизнь свою она проиграла, мучая не только себя, но и людей, которые ее любили – мужа, детей и внуков. Сотни таких побывали в его кабинете, сотни тысяч прошли через кабинеты других врачей, неся на плечах пережитый ад. Это была драма Барбары Нехчиц[93], а также многих героинь польских романов, этих добродетельных патриотически настроенных весталок, прекрасных, гордых и неприступных.
Это также была драма Марты Иероним. Это была и есть драма сотен женщин в Польше, у которых жизнь сама по себе тяжелая, а трагедию усугубляют мужское тщеславие и самонадеянность. Разве не написал Эвену известный критик: «Мой собственный опыт свидетельствует о том, что подобных трагедий не бывает», а это значит, что критик вообще не читает романов.
«Das war Fremde»[94], – скажет кто-то о Розе в берлинском саду, «иностранка», чужая, снова это отчуждение, опять знакомая нам проблема постороннего и чуждости.