Саша достаточно отставал, как я понял, но, исходя из этого особого вида спорта, явно не переживал. Юстинову это нравилось:
— Так что Никита у нас — рекордсмен нынче! Победитель по трипперам!
— Где это он их умудряется подхватывать столько? — спрашиваю, наверно, наивно я. Очевидно — все в том же неглубоком месте.
— Да, он ложится на кого попало. К тому же водку жрет, когда лечится, выходит, новый еще не залечил, как старый опять начинается.
— Так он же наградил вокруг себя, наверно?
— Тысячи. А он их предупреждает: я, говорит, трипперный, а они все равно не верят и ложатся.
— Вот Андрюшенька у меня не такой, — говорит Ирка, отхлебывая из его кружки большими глотками пиво. — Правда, Андрюшенька? У тебя же не было ни одного триппера, а?
— Ир, не задавай глупые вопросы.
— Ну скажи, сколько у тебя было?
— Отцепись, Ир.
— Или тебе ни одна не дала, кроме меня?! Скажи, а?
— Ну все. Ирка понюхала пива, теперь тебе, Саш, с ней разбираться.
— Ира, не надо, — предупреждаю я.
— Пусть скажет немедленно, так хочу я.
— Ты мой — вечный триппер, Ира, — говорит он. Ирке, видимо, нравится это сравнение, и она улыбается.
Пивнушка закрывается в восемь, и мы уходим из нее последние.
— Ир, а занятия начались? — на всякий случай спрашиваю я.
— Конечно, милый, как обычно, с первого сентября. А сегодня уже восемнадцатое…
— Ну ладно, тогда завтра в институте увидимся.
— Ты знаешь, что мы теперь с утра учимся?
— Не-а. А чего ж я тогда после трех приехал?
— А это я не знаю, Саш. — Юстинов улыбается.
— А вы что там делали?
— Ждали тебя. — Ирка смеется.
— Пригласить на свадьбу, — добавляет Юстинов. И как далекое эхо мне вслед несется «свадьба-а», «свадьба-а».
Вечером у меня состоялось долгое и нудное обсуждение с папой проблемы: как я буду вести себя (и по-прежнему ли?..). Думаю ли я за голову браться и человеком становиться. Я за нее и так каждый день брался, когда мылся. И он зудил меня полвечера.
Он уже забыл, как я летом читал запоем до одури, и ему это нравилось. И он ходил вокруг меня, не дыша. Он все забыл. Мне стоило долгих трудов, повторов и усилий, либо, правильнее сказать, повторяющихся усилий доказать, что первые две недели никто не занимается, такие правила этого института, и преподаватели пребывают в отпуске. Во что он не верил и собирался сам ехать в институт и все выяснить. От чего мне становилось плохо, гораздо хуже, чем от Иркиного голого танцевания по тортам на столах.
На следующий день воспитательные моменты начали действовать, и рано утром меня выдворяют из дома. Занятия начинаются в восемь пятнадцать, чтоб она была счастлива, эта жизнь. В метро я натыкаюсь на людей, они шарахаются от меня. А я иду, вперед выставив руки, как бы предупреждая. Чья-то железная пясть хватает меня, останавливая.