– Расскажи еще раз.
И я рассказал.
– Неужели наказание было действительно неизбежно, Джон? – Рив сидел на корточках, упираясь пальцами в пол камеры. Я лежал на тюфяке.
– Да, – ответил я. – Думаю, да. Безусловно, книга написана именно об этом: в самом преступлении уже заложено наказание.
– Вот-вот, у меня тоже возникло такое чувство.
Наступила долгая пауза, потом он откашлялся:
– Каково твое представление о Боге, Джон? Мне бы очень хотелось знать.
Я попытался объяснить ему, и пока я говорил, расцвечивая свои сомнительные выводы короткими сюжетами из Библии, Гордон Рив, привалившись к стене, таращил на меня глаза, похожие на две полные луны зимней порой. Он изо всех сил пытался вникнуть в мои слова.
– Не могу я во все это поверить, – произнес он, покачивая головой, когда у меня пересохло в горле. – Хотел бы, да не могу. Не верю ни в грех, ни в воздаяние. По-моему, Раскольникову надо было успокоиться и наслаждаться свободой. Или раздобыть браунинг и всех их перестрелять.
Я обдумал это замечание. Отчасти оно показалось мне справедливым, хотя я мог бы привести множество доводов против. Рив рассуждал как человек, угодивший в ловушку между адом и раем, как человек, верящий в неверие, но не окончательно лишенный веры в то, что веровать необходимо.
Что за бред собачий?
Тс-с-с!
Как-то раз я пересказывал очередной увлекательный сюжет, но Рив неожиданно перебил меня, положив ладонь мне на шею:
– Джон, мы друзья, правда? То есть действительно близкие друзья? У меня еще никогда не было близкого друга. – Несмотря на холод в камере, дыхание у него было жарким. – Но мы-то с тобой друзья, да? Я же научил тебя выигрывать в крестики-нолики, правда?
Его глаза перестали быть человеческими. Это были глаза волка. Я уже не в первый раз видел, как на него накатывает нечто подобное, но поделать ничего не мог.
Я и сейчас был бессилен. Мной овладела странная апатия: я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, а все происходящее наблюдал будто бы со стороны. Так порой видишь себя самого во сне или в бреду.
Лицо Городна медленно, как в замедленной съемке, наплывало, придвигаясь к моему, и вот он коснулся моей щеки пылким поцелуем, пытаясь при этом повернуть к себе мое лицо, чтобы достать до губ.
И – словно тоже со стороны – я увидел себя… готового уступить. Нет, нет, этого не должно случиться! Это невыносимо. Неужели лишь к этому свелось все пережитое нами вместе – отчаяние, мужество, радость встречи? А если к этому, значит, все это время я был круглым идиотом.
– Всего лишь поцелуй, – твердил он, – всего один поцелуй, Джон! Ну, давай, черт возьми!