Бент-Анат поблагодарила отважного воина, а Пентаур и Небсехт рассказали о том, что было дальше.
– Во время нашего путешествия я очень тревожился за Пентаура, – сказал Небсехт, – я видел, как он сохнет от тоски. Но в пустыне он взял себя в руки и, когда мы отдыхали, частенько вполголоса пел мне чудные песни, сочиненные им во время переходов.
– Странное дело! – воскликнула Бент-Анат. – Ведь и мне в пустыне стало как-то легче!
– Прочти нам стихи о цветке бейтран, – попросил Небсехт поэта.
– Знаешь ли ты этот цветок? – обратился Пентаур к дочери фараона. – Он и здесь попадается на каждом шагу. Да вот он! Понюхай, какой у него аромат, если растереть в пальцах его лепестки или стебель. А стишок мой очень прост. Я сочинил его после моих песен, а лучшие из них ты уже знаешь.
– В них во всех воспевается одна и та же богиня, – с улыбкой заметил Небсехт.
– Прочти же нам этот стих, – попросила Бент-Анат. Помолчав, поэт начал читать тихим голосом:
Я часто видал на дорогах пустынных стран
В скромном зеленом наряде цветок бейтран.
Каждый лепесток его подойти манит,
Он чудесный, сладостный аромат струит.
Как же мог он вырасти здесь, в сухих песках,
И, благоухая, без влаги не зачах?
Что ж со мной случилось здесь, в сухой пустыне?
Песни недопетые вновь зазвучали ныне.
– Не приписываешь ли ты пустыне вдохновение, рожденное в тебе любовью? – спросила Неферт.
– Я должен быть благодарен обеим; надо сказать, что пустыня – чудодейственный лекарь для больной души. Мы невольно ищем спасения от окружающего нас однообразия внутри себя. Чувства здесь спят, и мы можем совершенно спокойно, без помех, до конца продумать всякую мысль, прочувствовать каждое движение души до тончайших его оттенков. В городах человек – всегда лишь часть огромного целого, от которого он полностью зависит, а одинокий путник в пустыне целиком и полностью предоставлен самому себе; вдали от людей он должен довольствоваться собственным «я» и искать в нем содержание и смысл всей своей жизни. Здесь, где настоящее скромно отступает, мыслящий ум получает полную свободу думать о далеком будущем.
– Да, в пустыне и вправду хорошо думается, – подтвердил Небсехт. – Здесь, например, мне стало ясно многое, о чем в Египте я лишь смутно догадывался.
– Что же это? – спросил Пентаур.
– Во-впервых, то, что я и все мы ничего по-настоящему не знаем, а во-вторых, то, что осел, пожалуй, может влюбиться в розу, но роза в осла – никогда; ну, а о третьем я должен умолчать, это моя тайна. Хотя, правда, она касается всех, но никому нет до нее дела. Почтенный царедворец, ответь мне на один вопрос. Ведь ты точно знаешь, как низко в соответствии со своим положением люди должны склоняться перед царевной, но не имеешь ни малейшего понятия об устройстве позвоночника. Не так ли?