Хрясть! Отбить удар Эленелдил не смог — меч вышибло у него из рук, а стальная труба поставила ему на плешь печать, свидетельствующую о его кретинизме. Эленелдила пришлось госпитализировать с разбитой башкой, а нам достался в награду за это ящик пива. Мы спокойно забрали его у Эленелдиловского дружка, пропустившего схватку из-за беготни к ларьку — просто показав ему на лужу крови посередине двора.
— Пора бы и победу обмыть, — объяснили мы. — Уговор дороже денег!
Отмечали победу в туалете ДК. Там спокойно и тихо, можно без паники раскуриться. На стене туалета мы нарисовали виселицу, в петле которой болталась дохлая сорока.[65] По ходу дела у нас зашла речь об устроителях этого позорища — Короле Олмере, Щорсе и всей ихней «перумистской тусовке».
— Выхожу я раз из Дома Книги, и что вижу? — начал Костян. — Навстречу мне пиздует Король Олмер, сам в черном плаще, а на груди корона трезубая нашита. А с ним — кто бы вы думали?
— Кто же? — заинтересовался я.
— Его прихвостень Щорс, а с ним ещё двое в таких же прикидах. И прямо посреди Невского бухаются перед Олмером на колени! Все вокруг так и замерли — люди, машины, всё…
— Ну, а Олмер что?
— Будто так и надо. Потрепал Щорса отечески по щеке, встали они и дальше пошли.
— Дело запущено! — решили мы. — Надо что-то делать!
Для начала мы поднялись в актовый зал. Протолкавшись к сцене, мы немного послушали выступление профессора Барабаша: сумасшедший старик толковал нам про параллели между Гендальфом и Иисусом Христом. Жаль только, что на прямой вопрос: «Значит ли это, что Гендальф был еврей?», профессор Барабаш не нашелся, что ответить.
К стыду этого корифея Толкиеноведения нужно признать — он не ответил ни на один из интересовавших нас вопросов. Проповедовал он увлеченно, но немного не по существу, а закончил своё выступление просто бесподобной формулировкой:
— Злой Властелин гонит пургу и зной! — сообщил залу профессор Барабаш. После такого заявления мы решили сами забраться на сцену. Это удалось, хотя нам пыталось воспрепятствовать какое-то хуйло в малиновом пиджаке и с бейджиком «Ороме Альдарон Валар». Но мне все же удалось подняться на кафедру. Я положил Травму поверх деревянной стойки для микрофонов и начал свою речь:
— Поговорим о любви!
Я начал издалека: от любви платонической повел разговор к влечению плоти, а от естественного перешел к обсуждению всяческих отклонений. Говорил я предметно — клеймил собравшихся в зале извращенцами, показывая пальцем на особенно ярких представителей. Но тут выключили звук, а какие-то люди, предводительствуемые валаром Ороме, схватили меня за рубашку и попытались стащить с кафедры. За меня заступились братья, так что вокруг места докладчика мгновенно вспыхнула безобразная драка.