– Петрович. – Жестом Калмык отослал Настену прочь, а официантка, занявшаяся сервировкой нашего столика, его не заинтересовала вовсе. – Ты, Петрович, вали на шестую, встреть владивостокский. Лось, какой вагон?
– Тринадцатый, – машинально ответил я.
– Значит, тринадцатый. Заберешь у проводника посылку. Да, что в посылке? Товар? Бабки? Секрет?
– Журналы, – вместо меня откликнулся Димыч.
Мой рыжий друг сидел напряженно, не смягчаясь даже прелестным пейзажем, раскинувшимся перед нами. И правильно, это он молодец… только так подчеркнуто не стоило бы.
Словно услышав мои мысли, Димыч расслабился, немузыкально мурлыкнул и кинул в рот ломтик лимона.
У меня аж слюна потекла, как у собачки Павлова.
– Понял, Петрович? Журналы. Заберешь журналы и тащи их сюда. Откроем избу-читальню.
– Ты ему доверяешь? – вполголоса осведомился я у Калмыка.
Еще только не хватало, чтобы наши гостинцы накрылись медным тазиком с легкой руки бомжа Петровича!
– Я тебе доверяю, Петрович? – в свою очередь спросил Калмык у дядьки.
Петрович подавился пивом, заперхал, булькая сизой пеной, затрясся мелким бесом, забыв ответить.
Это меня убедило.
И возражать, когда бомж растворился в сумраке вокзальных лабиринтов, я не стал.
Лопнул целлофан вместе с акцизной маркой. Пробка покинула горлышко «Арарата» – настоящая, корковая пробка с белой «фуражкой», похожая на бледную поганку, – и огнедышащая лава плеснула в толстостенные, приземистые рюмки.
– Поехали?
Коньяк и впрямь оказался хорош. Не греческий цветочный, не крымский, «питьевой без изысков»; не молдавский, слишком светлый для правильного коньяка, а другого к нам не возят… Настоящий ереванский, чьи собратья по бочкам не так давно объявились на полках наших магазинов – правильные, без обмана, но и стоят соответственно. Удивить меня сложно, разное пивал-с – но хорош, зар-раза!
Особенно «У Галины», за полночь.
– Вторую ночь веселюсь, – посасывая маслинку, невнятно сообщил Калмык: то ли жаловался, то ли просто факт констатировал. – Сегодня ребят от вас, красавцев, уберег; вчера, в это же время, Торчка откачивал… а в гороскопе, п-падлы, писали: благоприятные дни!.. Ты понимаешь, Лось…
Ничего я не понимал.
Ничего.
Веселуха случилась без него. Сам Калмык в это время был на первом этаже, у обменки: отстегивал долю капитану Пидоренко, толстому мусору, которого за глаза называли почти по фамилии. Впрочем, грех судьбу гневить: жили с капитаном, что называется, душа в душу.
Кто из кого ее раньше, родимую, вынет.
Поднявшись по лестнице обратно, Калмык и узнал о случившемся.
Оказывается, в отсутствие клиентов Настена ощутила себя Карлсоном и решила, что настала пора немножко пошалить. Подсела к прилично одетому мужичку, явно коротающему время в ожидании поезда – была, значит, при мужичке большая спортивная сумка, – и стала предлагаться задаром. Шефская, стало быть, помощь в особо извращенной форме. Мужичок ерзал, на вопрос «Миленький ты мой, возьми меня с собой?!» не отвечал, задаром не соглашался и за большие деньги не соглашался, тщетно пытался отмолчаться, а потом и вовсе уйти решил.