Утром заступаю в смену. За рулем трет глаза, зевая так, что можно пересчитать все зубные коронки, наш водитель Анатолий. На первый взгляд он кажется хмурым, сосредоточенным пессимистом и брюзгой. Но, попав в солидных размеров московскую пробку, дивишься, сколько взрывной энергии и темперамента скрыто в его скромной персоне. К сожалению, «скорая», даже с включенными проблесковыми маячками, не «шестисотый». И потому пропустить нас на вызов сквозь монолитные ряды очень торопящихся автовладельцев подчас считают «западло» и хмурый таксист, и симпатичная леди, и почтенный глава семейства, и растерянный «чайник». Вот тут-то и включается Анатолий. Рывком рванув вниз стекло, он почти по пояс высовывается из кабины, громогласно вопрошая:
– У вас совесть есть? Завтра ж сами подыхать будете, а мы проехать не сможем! – И для пущей убедительности сдабривает свои слова порцией отборнейших ругательств, каждое из которых достойно быть произнесенным на «передке».
Как ни странно, после проведенной беседы совесть у граждан обнаруживается, и дорогу уступают даже джипари и «бээмвухи».
Второй, собственно основной, сотрудник бригады, врач Виктор Степанович, напротив – само олицетворение жизнелюбия и всепрощения. Круглолицый, невысокий, улыбчивый крепыш, с неизменным румянцем во всю щеку, непременно опаздывающий к началу смены минуток на пять—десять, всякий раз с покаянным видом отдувающийся, оглаживая пухлой ладошкой блестящую лысинку:
– Извините, ребятки, будильник не прозвенел. Бежал всю дорогу…
В следующий раз «будильник» меняется на «поломавшийся автобус» или «неполадки на линии метро». В то же, что Виктор Степаныч «бежал всю дорогу», я охотно верю: он практически никогда не ходит обычным шагом, передвигаясь легкой трусцой, постоянно куда-то торопится и тем не менее умудряется всюду опаздывать на те же пять—десять минут. Во время переезда Виктор Степаныч успевает сжевать парочку домашних бутербродов, запивая чайком из термоса и сетуя:
– Вот жизнь, позавтракать толком некогда.
При этом довольно жмурится, улыбаясь во все коронки.
– Сорок седьмая, выезд на место пожара…
Сорок седьмая – это мы.
– Замечательно! – радостно откликается Виктор Степаныч, словно это самое лучшее, что он слышал в своей жизни.
На деле доктор достаточно добрый и милый человек, а некоторый налет цинизма сформировала в нем тридцатилетняя медицинская практика. Я часто думаю: не месяц, не полгода – три десятка лет почти ежедневно заглядывать смерти в лицо… Это выдержит далеко не всякий. Неужели под кругленькой оболочкой добряка-оптимиста скрывается иной человек, с железными нервами и перегоревшей к людским страданиям душой? Иначе можно свихнуться. Или к этому тоже привыкаешь? Как к канонаде выстрелов на «передке», к ежедневным двум поллитровкам, крикам раненых и безмолвному грузу «200»…