Но в таком случае невольно возникал предательский вопрос, мучивший ее с самого начала и заставлявший ее снова и снова истерически требовать от него ответа: если брак себя исчерпал, то почему они не разводятся?
— В чем дело? — В дверях стоял улыбающийся Говард. — Ты пьешь одна?
— Ну да. Я всегда пью одна, когда ты уезжаешь. Я заранее тренируюсь, готовя себя к тому моменту, когда ты уедешь в Калифорнию с концами. Дай мне несколько лет, и я превращусь в одну из этих жутких уличных старух, собирающих пустые банки по помойкам и разговаривающих сами с собой.
— Эмили, прекрати. Ты на меня злишься. А из-за чего, собственно?
— Действительно, с какой стати мне на тебя злиться? Выпить хочешь?
Именно эта его поездка в Калифорнию как раз не дала ей повода для волнений. Он позвонил ей четыре раза, и во время последнего разговора, когда он пожаловался на усталость, она сказала:
— Говард, послушай меня. Зачем тебе искать в аэропорту такси? Я тебя встречу.
— Нет, нет, — запротестовал он. — В этом нет необходимости.
— Я знаю, что в этом нет необходимости. Просто мне хочется.
После паузы, во время которой Говард обдумывал ее слова, он сказал:
— Ну хорошо. Эмили, ты душка.
Она не привыкла сидеть за рулем его большой бесшумной машины, тем более ночью и в дождь. Ее мощь и гладкий ход наводили на нее страх — она чаще, чем надо, нажимала на тормоза, вынуждая идущих за ней водителей недовольно сигналить, — но ощущение основательности и надежности этого транспортного средства и жемчужный блеск дождевых капель на широком темно-зеленом капоте, несомненно, доставляли ей удовольствие.
Когда Говард вышел из «рукава», она поразилась тому, как он осунулся и сник, просто старик, но вот он ее увидел и обрадовался как мальчишка.
— Ух ты! Это здорово, что ты меня ждешь.
Не прошло и года, как он снова отбыл в Калифорнию, и на этот раз отсутствие Говарда прошло под знаком его молчания и ее страха. Она даже не могла его встретить, поскольку не знала, днем он прилетает или вечером, не говоря уже о рейсе. Все, что ей оставалось, — это ждать и прикладывать максимум усилий — на работе это касалось умиротворения вечно недовольной Ханны Болдуин, а вечерами ей приходилось всячески подавлять в себе острое желание напиться и уснуть.
Однажды об эту пору, возвращаясь в офис после ланча, она увидела изможденное, недовольное женское лицо сильно постаревшей женщины (синяки под глазами, морщины, вялые, обидчиво поджатые губы) и через секунду с ужасом поняла, что это ее отражение в зеркальной двери. Вечером, стоя перед зеркалом в ванной, она попыталась так и эдак «улучшить» лицо: прищуривала глаза с намеком на улыбку, а затем широко раскрывала рот, изображая полный восторг, сжимала и разжимала губы, с помощью ручного зеркальца отслеживала, как меняется ее профиль под разными углами, без устали меняла прическу в надежде добиться все того же желаемого эффекта. После этого, уже стоя перед большим зеркалом в прихожей, она сняла с себя всю одежду и принялась изучать свое тело под ярким светом. Животик пришлось втянуть, зато маленькие грудки смотрелись выигрышно: время было над ними не властно. Повернувшись спиной, она глянула через плечо и убедилась воочию, что ягодицы отвисают, а на ляжках появились складки, но в целом, решила она, снова становясь перед зеркалом фронтально, все обстояло совсем неплохо. Она отошла метра на три, пока не оказалась на ковре в прихожей, и стала выделывать разные па и принимать позы, каким научилась в классе по современному танцу в Барнарде. Это были хорошие упражнения, подарившие ей несколько приятных эротических минут. В далеком зеркале она видела стройную легкую девушку, двигавшуюся без всяких усилий, пока, оступившись, не застыла в неуклюжей позе. Она вспотела и тяжело дышала. Всё, довольно глупостей.