Джон медленно встал и отодвинул в сторону стул.
– А никто никогда не говорил этому доктору, чтобы он засунул свой диагноз себе в задницу?
– Ну, я… я… – запинаясь, проговорила Джорджина, пораженная его неожиданной вспышкой гнева. – Не могу представить, чтобы бабушка когда-либо произнесла такие слова. Ведь она была баптисткой.
– А она не показывала тебя другому доктору? Что-нибудь еще она делала?
– Нет. – «Она записала меня в школу обаяния», – подумала Джорджина.
– Почему?
– Она решила, что с этим ничего нельзя поделать. Ведь это была середина семидесятых, тогда не было такого объема информации, как сейчас. Ведь даже и теперь детям иногда ставят неправильный диагноз.
– Этого не должно быть. – Взгляд Джона был прикован к ее лицу.
Джорджина не могла понять, почему ее признание так его взволновало. Сейчас он открылся ей с новой стороны, о существовании которой она даже не подозревала. И эта сторона его натуры могла проявлять сострадание. Джорджина была озадачена.
– Пора спать, – пробормотала она.
Джон хотел было что-то сказать, но передумал. Пожелав Джорджине сладких снов, он вышел.
Но Джорджине не суждено было видеть сладкие сны. Очень долго она не могла заснуть. Лежала в кровати, уставившись в потолок, и прислушивалась к ровному дыханию Лекси. Она лежала и думала о вспышке гнева Джона, и ее замешательство росло.
Она думала о его женах, главным образом о Линде. После стольких лет он все еще не мог спокойно говорить о ее смерти. Интересно, спросила себя Джорджина, что за женщина могла внушить такую любовь Джону? А еще ей было интересно, существует ли на свете женщина, способная заменить Линду в его сердце.
И чем дольше Джорджина думала об этом, тем больше старалась себя убедить, что такой женщины не найдется. Ей не хотелось, чтобы Джон обрел счастье с какой-нибудь стройной красоткой. Ей хотелось, чтобы он жалел о том, что высадил ее у аэропорта, чтобы корил себя за это до конца жизни. И дело было вовсе не в том, что она рассчитывала снова сойтись с ним. Этот вариант сейчас она даже не рассматривала. Просто ей хотелось, чтобы он страдал. А потом, когда он достаточно настрадается, она, возможно, простит его за то, что он поступил как бесчувственный козел и разбил ей сердце.
Возможно.
Перед Джорджиной стоял выбор: погонять на пляжном мотоцикле, потолкаться на электрокаре на автодроме или покататься на роликах по Променаду вдоль побережья. Ни один из вариантов не вдохновлял ее, вернее, все они ассоциировались для нее с ужасами преисподней, однако надо было выбирать. Она выбрала ролики. И не потому, что умела кататься. В последний раз, когда она вставала на них, она упала, да так сильно, что слезы брызнули из глаз.