– Боже мой, да они здесь разгуливают чуть ли не в исподнем.
У этой женщины были огромные тёмные глаза, с тёмными тенями под ними. Было похоже, что она выискивает в ночи и в толпе что-то пряное. Красота теней каким-то странным образом гармонировала с её резным кошачьим лицом.
– Но разве она не красива? – заметила я Бэйбе.
– Похоже, что её откуда-то откопали, – ответила Бэйба, переходя улицу, чтобы взглянуть в витрину кафе-мороженого.
Швейцар открыл дверь и придержал её для нас. Нам не оставалось ничего другого, как войти внутрь.
Мы заказали две большие порции мороженого. Оно было украшено дольками персика и взбитыми сливками, а сверху посыпано тёртым шоколадом. Из металлического ящика музыкального автомата в углу с нашим столиком доносилась музыка. Бэйба стала притопывать и поводить плечами ей в такт. Когда ящик замолк, она сунула в него монету и снова запустила ту же самую мелодию.
– Боже мой, наконец-то мы живём, – произнесла она. Она стала осматривать соседние столики в поисках одиноких парней.
– Здесь приятно, – согласилась я. Я в самом деле так думала. Наконец-то я нашла место, в котором я бы хотела быть. С этих пор я ни разу в жизни не уставала от толпы, огней и шума. Я убежала от тоскливых звуков жизни: от монотонного стука дождя об оцинкованный лист крыши курятника, от мычания коровы в ночи, рожающей телёнка под деревом.
– Мы будем танцевать? – спросила Бэйба.
Но за целый день у меня устали ноги, и я ей так и сказала. Мы отправились домой, а по дороге купили мешочек с жареным картофелем в магазинчике недалеко от нашей улицы. Мы шли по тротуару и хрустели чипсами, падающий сверху свет делал наши лица мертвенно-бледными.
– Боже мой, да у тебя вид умирающего туберкулёзника, – сказала мне Бэйба, протягивая чипс.
– У тебя тоже, – ответила я.
И в этот момент мы вспомнили стихотворение, которое учили наизусть много лет тому назад. Мы стали читать его хором вслух:
Её привезли из долины Мюнстера,
Из чистого и целебного воздуха,
Её, дочь Ормонда Уллина,
Золотоволосую и голубоглазую.
Её привезли в город,
В котором она медленно занемогла и умерла,
Так как чахотка не имеет сострадания
Ни к голубым глазам, ни к золотым локонам.
Люди на улице оборачивались на нас, но мы были чересчур молоды, чтобы обращать на это внимание. Опустевший пакет из-под чипсов Бэйба надула воздухом и хлопнула его рукой. Он взорвался с оглушительным звуком.
– Вот так я хотела бы взорвать весь этот город, – сказала она, искренно веря в это тогда, в наш первый вечер в Дублине.
Стоял ясный весенний день, когда я отдёрнула пыльную кретоновую занавеску, чтобы дать лучам солнца проникнуть утром в понедельник в нашу спальню. Теперь, когда мы присмотрелись к комнате, она выглядела убогой. Линолеум на полу был вытерт, поэтому Джоанна купила оранжевый ящик и поставила его между нашими кроватями. Она прикрыла его полоской кретона, которая гармонировала с занавесями, но всё равно, даже крытый, это был всего лишь оранжевый ящик.