не испытывал. Зато наутро проснулся в полном душевном разладе. Вчерашнюю вспышку он теперь готов был объяснить и неожиданным чувством освобождения, связанным с отъездом Нэн, и желанием отомстить ей же за ее поведение, и переутомлением, и наконец этой нескончаемой жарой. Но какой бы ни была причина, одно несомненно — такое больше не повторится. Едва не объяснился в любви! Да как же можно было позволить себе подобное легкомыслие?
Особенно изумляло его то, насколько размягчающей, обессиливающей оказалась сама лишь мысль о влюбленности. Неужели одна маленькая фраза «я влюблен» способна столько натворить? Ведь и доказывать не надо, что все эти увлечения хороши для двадцатилетних юношей, а в его жизни ничего подобного быть не может. К обязанностям, налагаемым браком, Мор относился очень серьезно. По крайней мере, считал, что очень серьезно. К углубленным размышлениям по этому поводу жизнь до сих пор его не призывала. Во всем, что касалось жены и детей, он всегда был предельно добросовестным и ответственным. И ничего такого прежде не случалось, что заставило бы его усомниться в правильности собственного образа жизни. Просто не было в его буднях, таких прочных, таких устойчивых, места для подобных страстей и драм. Безумную страсть он мог представить себе разве что во сне. И вот этот сон сбылся.
Явь оказалась совсем не радостной. Мору не давала покоя мысль, что своим поступком он, возможно, озадачил Рейн, поверг в недоумение, растревожил и, может быть, далее испугал. Он не представлял, что она думает на самом деле, что чувствует, но, скорее всего, она ничего к нему не питает, кроме некоего невнятного расположения. Если это так, то и его порыв, и последующее отступление наверняка постарается вычеркнуть из памяти. В худшем случае, почувствуется некая неловкость при неизбежных встречах в обществе, но это можно пережить, а потом она уедет навсегда. И все же Мору было очень досадно, что из-за него она пережила неприятные минуты. Потом еще раз мысленно представив их последний тет-а-тет, он пришел к заключению, что наверняка сейчас она о нем думает очень плохо; и захотелось написать ей еще одно письмо. Но он устоял. Ранний опыт его все же чему-то научил. Написать еще одно письмо означает продолжить историю, под которой самое время подвести черту. Молчать, стушеваться, надеясь что она все поймет правильно — вот лучший выход.
Этим утром ему не давала покоя еще одна мысль — что будет, если она придет на матч. Эвви, несомненно, ее пригласил. Но до сих пор ее не было видно, и уже слишком поздно, так что, может быть, и не придет. Внимание его вновь обратилось к игровому полю. Дональд передал мяч полевому игроку по правую сторону от себя, сделал пробежку и почти свалил воротца. Школа облегченно вздохнула. Это был последний мяч перед заменой, и Дональд вновь должен был играть на подаче. Напряжение стало нестерпимым. Но слава Богу, приближалось время перерыва.