Для себя судья определил: «Лейтенант кому-то перешел дорогу. Не я, так мои коллеги его посадят и дадут на полную катушку… Пора на пенсию, совесть покусывать стала».
— Подсудимый, вы признаете себя виновным? — Вопрос задавался ради соблюдения судебной процедуры.
— Не признаю… — последовал ответ.
Лейтенант, теперь уже бывший, спокойно выслушал длинный перечень статей, пунктов, подпунктов.
Опытный законник, председатель сумел-таки смягчить обвинение. Зачлись и прошлые заслуги, и боевые ордена, ибо наплевать на это было все-таки неудобно. В конце Концов приговор прозвучал:
-..Семь лет исправительно-трудовой колонии… лишение воинского звания… Ходатайствовать перед Верховным Советом Российской Федеративной Республики о лишении правительственных наград Новикова Виктора Борисовича…
«Эх, были бы эти награды у меня на груди, сам бы сорвал их, швырнул под нос судье!.. — вертелась нелепая мысль в гудящей, словно церковный колокол, голове десантника. — Семь лет лагерей! За что?»
С последним звуком, срывающимся со старчески подрагивающих губ судьи, боевой офицер как бы перешагивал невидимую грань, разделившую два мира Там, во втором, были пересыльные тюрьмы, столыпинские вагоны, шмон контролеров и лай сторожевых собак, еда, похожая на помет, хмурые, недоверчивые взгляды сокамерников.
Новиков перешел в иное измерение, пропитанное подлостью, унижениями, тоской и ненавистью;
Тушу свечу, что миру угрожает, Покамест все огнем не запылает.
Сойди
Лишь немногие, чье подлое благополучие зависит от народного горя, делают войны.
Эразм Роттердамский
Степной орел-стервятник дрейфовал, раскинув крылья, на восходящих потоках теплого воздуха, поднимавшегося от прокаленной каменистой равнины киргизского мелкосопочника.
Круглые, с оранжевым ободком, глаза птицы следили за людьми, которые цепочкой растянулись по равнине. Эти двуногие существа редко посещали пустынные владения царя пернатых, и орел ветревоженно выписывал над солдатами широкие круги.
— Падаль выискивает! — Младший сержант Серегин, запрокинув голову, любовался полетом птицы. — Красавец, а питается мертвечиной… Каприз природы!
— Гадина пернатая! — откликнулся замыкающий цепочку Скуридин. Он натер лямками рации плечи и все время отставал, нагоняя товарищей короткими перебежками. — На нас рассчитывает!
— Не каркай, Скуридин! — сплюнул младший сержант. — Слон, возьми у него рацию. Скуридин подыхает…
Голубев остановился, пропуская мимо себя товарищей, молча принял рацию и забросил обе лямки на одно плечо.
— Сколько до поселка? — шепотом спросил у Серегина его друг Черкасов, не желая выдавать, что устал.