Так вот, Сонечка, сейчас матового стекла над тобой нет. Ты под открытым небом, и тебе нельзя оставаться нежным тепличным растением. Ты будешь замерзать. На смену страху может прийти черная тоска, безразличие и даже отвращение к живому. Не поддавайся, держись. Душевных сил тебе не занимать, ты справишься, я уверен.
Целую тебя, благословляю.
Герда передает тебе миллион приветов и наставлений. Ворчит, как всегда. Вычитала в каком то журнале о живительной пользе свекольного сока и заставляет меня каждое утро выпивать натощак полный стакан. Это ужасно, я свеклу ненавижу. Но смиренно пью. И еще, она выгуливает меня по два часа ежедневно, как собачонку. Думаю, скоро купит ошейник и поводок.
P.S.
Я написал о тени Хота и спохватился, что забыл главное. Он не отбрасывает тени».
Высоко, отчаянно взвыли скрипки. Соня протянула руку за сигаретами, на миг оторвалась от монитора и встретила внимательный взгляд Сталина. Блик света скользнул по стеклу. Лицо на портрете ожило, шевельнулся жирный ус, прищурился глаз. Соня вскрикнула, вскочила, зажмурилась, бросилась вон из кабинета и в коридоре налетела на что то большое, теплое.
— Мы договорились поужинать в девять. Уже четверть десятого. Что с тобой? — Дима обнял ее, прижал к себе.
— Ужинать? — она вырвалась, отскочила, словно обжегшись.
— Ты сказала, чтобы я зашел за тобой. Я стучал, ты не слышала, у тебя музыка играет. Да что случилось, Сонечка? Почему ты такая бледная? Извини, я напугал тебя.
Они спустились в ресторан. Зал, такой же помпезный, как все в этой гостинице, был пуст и тих. Их встретила та же дама администратор, проводила к накрытому, уставленному закусками столу, рядом навытяжку стояли два официанта.
— Дима, ты что, заранее все это заказал? — шепотом спросила Соня.
— Нет, я ничего не заказывал, только предупредил, что мы спустимся в девять.
— Что желаете на горячее? — спросила администратор.
— Скажите, эти закуски нам? Вы ничего не перепутали?
— И закуски, и все прочее вам от нашего отеля. Вы, Софья Дмитриевна, личный гость Германа Ефремовича. Принимать вас для нас большая честь. Так что с горячим?
Москва, 1922
Вячеслава Линицкого выписали из госпиталя, он вышел на службу и вроде бы чувствовал себя неплохо, однако многие заметили, что он стал молчалив и рассеян. Иногда посреди работы вдруг застывал, глядел перед собой, не моргая, и не сразу отвечал, если его окликали.
Однажды сослуживец увидел на светлой рубашке Линицкого большое вишневое пятно.
— Слава, ты чем то пузо испачкал, — сказал сослуживец.
Линицкий колдовал над очередным прибором, держал в руке паяльник. Он обернулся, лицо его было белым, губы посинели. Раскаленное жало паяльника с шипением коснулось его левой ладони, но Линицкий не вскрикнул, не вздрогнул.