— Ложь и клевета. Адам тебя не любил.
— Не любил, конечно. Он был вашим псом и во многом походил на вас. Но он меня уважал. Этого вы отрицать не можете, — Зубов нежно погладил щенка, сидевшего у него на коленях. — Зато красавица Мнемозина от меня без ума.
— Не обольщайся. Она от тебя полностью зависит. Ты ее выгуливаешь, кормишь, так что любовь ее к тебе не бескорыстна.
— Римма делает это куда чаще, однако Мнемозина к ней относится прохладно.
— Римма сурова и неприступна. К тому же пылесос для Мнемозины главный враг, а Римма с ним не расстается.
— Что угодно можете говорить, но Мнемозина любит меня.
Словно подтверждая это, щенок радостно тявкнул и принялся вылизывать ему руку.
— Все равно роман ваш долго не продлится. Скоро я сам буду все делать. Выгуливать, кормить.
— Скоро, но не сегодня.
— Завтра.
— Не уверен.
— Спорим?
— Не буду я с вами спорить, Федор Федорович. Вы из одного только тупого упрямства, мне назло, станете себя пересиливать, надорветесь, упадете, сломаете чего нибудь, не дай бог, а мне отвечать.
— А, боишься ответственности, чекушник! — старик противно захихикал. — Не бойся, пока Соня там, в степи, ничего со мной не случится. Я жив и здоров, я настолько здоров, что у меня хватит сил слетать туда. Думаю, скоро уже смогу.
— Что? — Зубову показалось, он ослышался. — Слетать туда? В степь? Я правильно вас понял, Федор Федорович?
— Да, Иван, ты правильно меня понял. Мне неспокойно. Я должен быть там.
— Неспокойно. Я понимаю, — Зубов смиренно кивнул. — Но мы на связи с Савельевым, никаких тревожных сигналов от него нет.
— Это как раз меня и пугает. Это значит, что он недостаточно внимателен. Там не может быть все в порядке.
— Слишком мало времени прошло. Он еще не разобрался в обстановке.
— Вот именно. И ты бы вряд ли разобрался. Я должен лететь.
— Ну, ладно, к тому, что мне никогда ничего не понятно, я уже привык. Я тупой, бесчувственный чекуш ник. Видимо, Савельев тоже. Но ведь вы с Соней переписываетесь, вы можете помочь ей отсюда, из Москвы.
— Не могу. Она ни разу не ответила мне. Она молчит. Она даже Мише, деду своему любимому, пока не написала ни слова.
— Они только прилетели. Напишет еще, не волнуйтесь, и вам, и Данилову, обязательно напишет.
— Все, Иван, это не обсуждается. Ты летишь со мной. Единственная у нас проблема — Мнемозина. Оставить не с кем. Певунья Римма ей чужой человек. Но ничего, возьмем с собой нашу красавицу.
— Федор Федорович, это безумие полное. Может, вы разыгрываете меня? Дразните?
Старик усмехнулся, кряхтя, поднялся из кресла, покосился на свою трость, прислоненную к подлокотнику, но не притронулся к ней. Сделал несколько медленных твердых шагов по комнате. Спина его выпрямилась, глаза заблестели. Он наклонился и, почти не сгибая колен, коснулся пола кончиками пальцев. Распрямился, взглянул сверху вниз на Ивана Анатольевича, оскалил голубоватые зубы.