– Твои манеры мне не нравятся, – с трудом проговорил он.
Рекс, не глядя на него, небрежно сказал:
– Очень жаль. – А потом вежливо добавил: – Стакан вина?
Пан кивнул головой в знак согласия. Он сделал усилие, чтобы овладеть собой, и вдруг почувствовал себя страшно ослабевшим.
Рекс поставил на стол сифон и стал наливать воду и херес. Пан подошел ближе. Рекс стал наливать ему, но в это время рука его соскользнула с рычажка сифона, и струя содовой воды облила рукав Пана.
Рекс рассмеялся, как сделал бы на его месте всякий другой мальчик, нисколько не желая обидеть Пана. Он тотчас сдержался, вынул из кармана носовой платок и, протягивая его Пану, сказал:
– Досадно, что эта штука вырвалась у меня из рук. – Он на секунду остановился так с протянутой рукой, не имея понятия о том, что Пан собирается сделать. Он не сообразил этого даже в тот миг, когда Пан поднял руку, и вдруг кулак Пана как молотом ударил его по кисти.
– Будь проклят, выродок, шпион! – прошипел Пан.
При этих словах лицо Рекса медленно покрылось бледностью, платок выпал из его руки.
– Будь проклят ты! – сквозь зубы прошептал он, уставившись пылающим взором на бледное лицо Пана.
Послышались шаги Доры.
С трудом выговаривая слова, чуть не шепотом, Рекс пробормотал:
– Я не могу… к несчастью, вы мой гость до завтрашнего дня, когда, слава Богу, вы уедете. Гревиль, я ненавижу вас. Слышите? Настанет день, когда вы заплатите мне за это.
Вошла Дора, и он молча подал ей стакан. В эту минуту послышался шум: остальные также возвратились, и Рекс пошел их встретить.
– Гревиль, Дора и я в гостиной, – сказал он немного натянутым голосом. – Там чудесно у камина.
Отец спросил его:
– Вы все трое вернулись рано?
– Да, Гревиль правил моей машиной.
На лице Тони выразилось облегчение; у него было предчувствие, что Пан обманет его.
– Мы сейчас поднимаемся, – сказал он.
– Я, может быть, тоже приду, – сказал Рекс, – пожелать спокойной ночи Гревилю, Доре и остальным.
Он никогда больше не называл Пана иначе, как Гревиль. Он прошел в ванную комнату обмыть руку; запястье его опухло и потемнело.
Краска медленно прилила ему к лицу и оставалась двумя яркими точками на обеих его щеках.
– Почему Пан уехал? – спросила Дора.
– Он был вызван. Телеграмма из Парижа. Дело, – отрывисто сказал Тони.
– Но почему же он не простился? – настаивала Дора.
– Чепуха. Я думаю, его отъезды и приезды не какое-нибудь государственное дело! Правда?
– Конечно, нет, – сказала Дора; в ее тоне зазвучала жалобная нотка.
– Поди смени платье, и поедем со мной верхом, – предложил Тони. – Я подожду тебя.