— Я не знаю, — просто сказала она. — Я даже не знаю, кто я. Если б знала, может быть, я поняла, почему кто-то хотел убить меня.
Раздался стук в дверь, и вошла Фил Форстер. Ее сверкающие гневом глаза встретились с глазами Нидмана.
— Я слышала, что здесь побывал Махони, — сказала она рассерженно. — Он спрашивал у вас разрешения на беседу с больной?
— К сожалению, да. Он сказал, что давал вам сорок восемь часов и что с каждым часом его работа только усложняется. Теперь, когда больная пришла в себя, может сидеть и реагировать на окружающий мир, он сделал вывод, что теперь мы можем помешать правосудию. Мне пришлось согласиться, хотя я и не одобрял его действий.
Фил раздраженно фыркнула. Она сунула девушке сумку и поцеловала ее в щеку.
— Это тебе, наведешь марафет, — сказала она и повернулась к Нидману. — Сегодня она посмотрит на вашу работу.
Нидман засмеялся и встал, чтобы идти.
— Прошу прощения за такую стрижку, — сказал он своей пациентке. — Но, что касается штопки, я в этом деле собаку съел. Через пару месяцев и не вспомнит, что тебе ставили заплаты.
— О, хорошо, если бы так, — вздохнула девушка и они рассмеялись.
— Во-первых, нам нужно заменить эту больничную рубашку на что-нибудь более приличное, — сказала Фил. — Нянечка поможет тебе переодеться, а я вернусь через минуту.
Девушка проводила ее удивленным взглядом. Потом открыла сумку и развернула сверток из белой тонкой бумаги. Она заулыбалась от удовольствия, когда увидела бледно-розовый шелк и кружева.
— Какая прелесть, — приговаривала она, поглаживая прохладный, гладкий материал, — какая красота.
Фил стояла у телефонного автомата в холле и, набрав номер полицейского участка, с нетерпением ждала, пока Фрэнко Махони не снял трубку.
— Вы поторопились, Махони, — сказала она, когда он наконец ответил, — вы даже не предупредили о том, что «принимаете меры», как мы договорились.
— Я обсудил этот вопрос с дежурным хирургом, — ответил он холодным тоном. — Он дал мне «добро». Естественно, если бы он был против, я бы не стал этого делать.
Фил заскрипела зубами. Этот высокомерный тип, вполне возможно, нанес непоправимый вред ее пациентке.
— О чем вы ее расспрашивали, черт вас возьми? Почему вы не позволили мне, по крайней мере, присутствовать там?
— Ладно, ладно, я ведь не бездушная скотина. Я был мягок. Я ни на что не напирал, клянусь вам. Спросил только, что она знает, и она ответила: «ничего». Тогда я спросил, как ее зовут, и она ответила, что не знает. Я не мог решить, говорит ли она правду или просто водит за нос. Что вы на это скажете как специалист?