Когда она поведала мне о своих планах, я сказала:
— Люси, ты, как Пандора, открываешь сосуд, не ведая, что в нем хранится.
Но, по ее словам, она осознавала возможные последствия. Она сказала:
— Я постараюсь в ближайшие недели не попадаться людям на глаза.
Ей было нелегко принять это решение, учитывая, что она была очень общительным человеком, любила ходить по городу, беседовать с людьми, помогать им в меру своих сил, в свою очередь получая помощь от них.
— Я исчезну из виду всего на несколько недель, — сказала она.
И я подумала, что она слишком уж оптимистично настроена.
— У людей не настолько короткая память, — сказала я ей.
А она в ответ:
— Здесь все еще продолжается борьба принципов, начатая более века назад. Пойми, речь идет не о забвении, а о том, чтобы научиться прощать.
И вот тогда мне стало ясно, отчего я так долго пребывала в тоске и депрессии. Главной причиной тому было не мое одиночество (хоть я и была одинока) и не досада на свою работу (от которой я действительно мечтала избавиться). Главной причиной тому был Юг. Я ненавидела Юг. Я и сейчас его ненавижу. Ненавижу одуряющую летнюю жару, ненавижу южные сосны и места, где они обычно растут: все эти длинные унылые аллеи, школьные дворы, скверики у закусочных. Я ненавижу это захолустье, городки вроде Эшленда, где только раз в сто лет происходит что-нибудь достойное интереса; ненавижу здешних чокнутых обывателей. И не надо мне говорить об «очаровании Юга» и «южном гостеприимстве»: это всего лишь маска, за которой скрывается презрение. Я ненавижу рассказы о «славных старых временах», о наших предках и наших фермах, о гордом флаге Конфедерации, о войне с янки и о Христе — его я ненавижу в комплекте со всем прочим. Дайте мне только завестись, и я такого наговорю… Это все равно что жить в большом красивом доме, под полом которого разлагается труп. Понимаешь, о чем я? Если ты привыкнешь к запаху и тучам мух, все будет о'кей. То, что случилось с Люси, не могло случиться ни в каком другом месте. Уж я-то знаю.
А вот она не знала. Она понятия не имела, во что она ввязывается. Невозможно в одиночку, всем наперекор уничтожить нечто столь важное, как Арбузный фестиваль, и после этого рассчитывать на прощение. Странное дело: хоть мы с ней и были подругами, какая-то частица меня восставала против, считая, что на сей раз она зашла слишком далеко. Фестиваль был всегда, сколько я себя помнила, и, при всей моей ненависти к Эшленду, я чувствовала, что мне будет недоставать этого праздника. Недоставать как чего-то привычного, знакомого с детства. Я понимаю, почему она сделала то, что сделала, но примириться с этим было нелегко. Даже мне.